Слушая трио Ганелина. Русский триптих - Стив Дэй

Ганелина не намерено играть попсу, а Чекасин уже перешел почти к хард-бопу. Это классическое ГТЧ, наполняющее момент джазовым брейком, оно звучит как квартет, хотя это всего лишь трио, желающее собственного спасения. Плавный рояль Ганелина пульсирует низкими басовыми тонами, но правая рука Вячеслава играет высокие ноты. Тарасов снова перехватывает бит, и снова четыре такта сотрясают пол. Чекасин отвечает тем, что играет свой безумный маленький риф, но теперь уже на флейте. Такое впечатление, что участники не обращают внимания друг на друга. Каждый из них здесь для того, чтобы вести свою мелодию, или ритм, или все что угодно, лишь бы продолжить плавность.

Итак, что же они делают? Партия танцующей флейты как бы приносит с собой должный порядок, и внезапно трио меняет направление. Переход моментальный. Музыка втиснута в другую форму. Это композиция? Предопределенный, отрепетированный момент — Тарасов уже не стучит четыре на четыре, он взял трубу. Чекасин играет на тромбоне, а бассет Славы Ганелина имитирует «шагающий» контрабас. И снова «Vide» меняет направление. Все три музыканта находятся на разной взаимодействующей территории — длинные рояльные пассажи, соло на мундштуках; перкуссия доказывает свое, но от нее не требуется держать ритм. Тарасов освободился от ритма. То, что мы слышим, является композицией только в том смысле, что образовалось пространство, которое позволяет играть эту музыку: «Сейчас мы подискутируем друг с другом».

Весь смысл этого подхода в том, чтобы реагировать и отвечать на то, что слышишь. Конечно, никаких нотных записей нет. Разве что, может быть, набросана не(форма)льная схема с открытыми вариантами. Территория осваивается в акте творения. Дисциплина предшествующего знания не подлежит сомнению и призвана очерчивать и укреплять содержание. Истинное обсуждение заключается в процессе; результат во многом зависит как от качества звучания, так и от качества слушания. Слушай, и элементы прежних тем вернутся. Маленький лукавый риф Чекасина находится вне контекста, четыре такта большого барабана окончательно пропали. Новые перкуссионные звуки переосмысливаются как космическая музыка. Постепенно «Vide» уплощается. Высота теряется и гаснет, ничто не выделяется. Странный, минималистичный и нереальный орган изрыгает диссонансные сгустки, ударные Тарасова пробуют накал. На протяжении всей композиции «Vide» перкуссионист все время рядом, определяя направление, будто указатель. «Тап, тап, тап» — стучат ударные, выстукивая композицию к завершению. И тут врывается фраза на рояле, как сигнал тревоги. Может, это и семпл, но звук кажется реальным. И еще раз. Пьеса входит в заключительный вираж. Трио Ганелина перевоплощается в духовой оркестр и вразвалку покидает сцену. Шутники, клоуны — называйте как угодно, — комик-театр святой простоты ГТЧ разворачивает финальное зрелище, которое задумывалось с самого начала, как бы подчеркивая, что концовку можно просчитать заранее и что импровизация как таковая поддается планированию. Форма найдена, но на самом деле она никогда и не терялась.

Прослушивание «Vide» равно погружению в композиционную импровизацию. Но на бумаге ничего не записано, ни тактов, ни нот. То есть «Vide» можно только слушать, потому что музыка была зафиксирована, сохранена. Выступление в Москве 27 августа 1981 года записано на ленту, и все же нельзя его считать окончательным вариантом «Vide». Насколько я знаю, другой версии «Vide» не существует, поэтому московский концерт — исключительная запись. Музыка меняется и разворачивается с невероятной грациозностью; 40 минут пролетают быстрее, чем одна минута, демонстрируя всю изобретательность скрытого содержания. Но разве можно называть эту версию окончательной? Ведь сравнивать не с чем. Единственный вариант «Vide», который у нас есть, — это блестящее классическое джазовое произведение, оставшееся почти незамеченным.

Даже в тех случаях, когда говорят о трио Ганелина, «Vide» упоминается редко. Пока я пишу эти слова, я слушаю, как музыка поднимается и разворачивается подобно рассвету, сменяющему ночь. Нет сомнения в том, что это исключительная запись. И уже не в первый раз ее существованием мы обязаны каталогу «Leo Records». Исполнять эту музыку нотой за нотой, бит за битом, стараясь воспроизвести все нюансы, не только невозможно, но противоречило бы ее смыслу. В тот августовский вечер в Москве трио Ганелина не собиралось показать «законченное произведение». Вот вам полная версия «Vide»; зачем ехать в Ленинград и играть пьесу заново; она уже не получится точно такой же, и в этом суть творчества ГТЧ. Как все сюиты Ганелина, «Vide» содержит узнаваемые части, темы и приемы, которые определяют будущее направление. Но я считаю, что именно импровизация вдыхает в музыку душу. Форма создается благодаря процессу взлома структуры, а вовсе не за счет догматического следования нотам.

Проблема нотированной композиции в том, что она жестко закреплена. Строчки и такты фиксируют ноты в определенном положении, раз и навсегда впечатывая их в нерушимый строй. Вот и я записываю эти слова в расчете, что их прочитают. Теперь они навечно останутся на бумаге, и со временем, возможно, кто-нибудь захочет к ним вернуться и перечитать заново. Они фиксируют особый период, когда я писал о трио Ганелина. Но сиюминутные разговоры исчезнут вместе с уходящим временем. Люди будут обмениваться словами; прямыми и уклончивыми, обрывками фраз и предложений, вежливым бормотанием, глупым ворчанием, скоропалительными суждениями и, может быть, случайными проблесками благодарности. Нет сомнения, разговор определяется привычным поведением, и все же реальные реплики никогда не повторяют заранее записанный сценарий. Чаще всего беседа ветвится и циркулирует между участниками, отвечая на встречные фразы — провоцирующие, спорные, динамичные и, что еще важнее, сказанные здесь и сейчас.

В начале предыдущего абзаца я говорил о «проблеме» композиции. Дело в том, что мы все время загоняем себя в рамки — и загоняем в рамки само время. И мне кажется, что в освобождении от этих рамок и заключается главное искусство «Vide». По-моему, импровизация призвана отражать внешние и внутренние реакции в каждый конкретный момент, включая чувства, эмоции и потребности. Импровизация — это движущая сила джаза и вообще всякой музыки, которая формируется непосредственно в момент ее исполнения. Импровизация — не подспорье композиции, она ее заклятый враг. Между тем многие ученые умы, даже те, кто пишет о трио Ганелина, ставят во главу угла структуру. Для них важнее всего повторение пройденного: экзамены, проверки, правильные ответы против неправильных. «Академики» предпочитают композицию, потому что ее можно обуздать и привлечь к ответу, в то время как импровизация всегда ускользает, остается вне категорий правильного и неправильного.

Музыка ГТЧ, этого Русского триптиха, построена на композиционной импровизации. Когда западные критики пытались изобразить их странноватыми представителями фри-джазового круга, Вячеслав Ганелин, Владимир Тарасов и Владимир Чека-син неоднократно возражали, причем возражали совершенно справедливо. Но чтобы опровергнуть эту невероятную глупость, им приходилось вступать в спор о композиции.