Слушая трио Ганелина. Русский триптих - Стив Дэй

Конечно, музыканты знали, что запись будет издана. Но на это ушло шесть лет. Иногда над названием приходится как следует подумать. Несмотря на долгий промежуток между датой записи в Москве и публикацией в 1984 году (позднее альбом переиздали в 2001 году в серии «Золотые годы»), заголовок «Strictly for Our Friends» в силу сложившихся обстоятельств появился очень быстро. В 1984 году трио Ганелина гастролировало в Великобритании в сопровождении надзирателя из КГБ. Лео Фейгин и участники трио не могли открыто говорить о предстоящем издании, поскольку предполагалось, что записи на Западе нет. Предание гласит, что маленькая счастливая группа трубадуров уместилась в машине Лео, ехавшей по лондонской Юстон-роуд. Трио забилось на заднее сиденье, а Фейгин с надзирателем ехали впереди. Лео задал невинный вопрос:

— Кстати, как называется тот фильм, о котором вы мне рассказывали?

Естественно, Ганелин, Тарасов и Чекасин понимали, о чем идет речь. После длинной паузы Вячеслав Ганелин ответил:

— Мне кажется, он называется «Только для друзей».

Дискуссии не последовало.

Сегодня название кажется нелепым, правда? Музыка должна принадлежать всем. Зачем указывать, кому можно слушать твою музыку или любую другую музыку? Как ни странно, его абсурдность наглядно иллюстрирует расстояние в тридцать лет, в течение которых мы почти избавились от любопытствующих шпионов. Может, я слишком наивен, ведь до сих пор есть такие места — их даже слишком много, — где строго регламентируется, что тебе слушать, что читать, во что верить, с кем заниматься сексом и как одеваться. Название «Strictly for Our Friends» обретает смысл там, где не знаешь точно, кто твои друзья. Так и было для трио Ганелина в начале 1980-х, где бы музыканты ни находились — по обе стороны проклятой Стены. Во-первых, Ганелину, Тарасову и Чекасину приходилось думать о музыке, во-вторых — нащупать рискованную грань между бунтом и прагматичным поведением, в-третьих — проявить чувство юмора в любых переговорах с официальными лицами, и наконец, использовать каждую возможность представить свою музыку зрителям, которые признают и поддержат их искусство и зачислят их в друзья. И хотя участники трио лично не знали этих людей, но знали, что они существуют, и относились к ним с уважением. Откуда я знаю такие подробности? Я чувствую их в каждой ноте, которую играли ГТЧ.

Треки на диске «Strictly» можно объединить в одно непрерывное произведение. Если попытаться отстраниться от аплодисментов в конце каждой пьесы и представить сплошной поток музыки, то нетрудно вообразить, что «Strictly for Our Friends» является цельной развернутой сюитой. Но мне кажется важным, что запись организована по-другому. Это на самом деле восемь отдельных пьес, и в каждой из них содержится множество дорог для путешествий. Даже в 1978 году эти дороги совсем не обязательно были новыми.

«Strictly» начинается звуком тарелок; малый барабан устанавливает ритм, который иногда прерывается и снова подхватывается, как будто отскакивает от тарелок, как хлопающий на ветру флаг, большой барабан выстукивает двойные и тройные удары, и тут возникает Чекасин, стреляющий из своего саксофона воплями и грязными мазками, мелодиями, вырванными из невидимой книги стихов и превращенными в звук. Нет, это не новая дорога. К 1978 году Макс Роуч и Сонни Роллинз, Элвин Джонс и Джон Колтрейн, Эд Блэкуэлл и Орнетт Коулмен проложили свои индивидуальные саксофонные или перкуссионные тропинки в густых лесах. Такое мы уже слышали. Макс, Сонни и остальные — все они давно покойники. Конечно, этот путь был известен в 1978 году, но никто не отменял настоятельной необходимости проложить его заново по-своему. В 1978 году была масса причин раздуть саксофон в мощную ударную установку. Кое-кто возразит, что сейчас совершенно другие условия, но эти условия все равно есть, независимо от того, по какую сторону границы вы живете. Так что спорить я не стану.

В начальном залпе Тарасова и Чекасина есть одна хитрость. Насколько я могу различить, они держат ритм в состоянии ожидания. Всего за три минуты они как будто облетают звезды, прежде чем подключается Ганелин, а Чекасин отступает, будто передав некое послание. И снова хочу отметить, что Владимир Тарасов находится в центре. Этот экстраординарный ударник умудряется не только вычислить свой путь через декларацию Че-касина, но и пробиться с перкуссией сквозь блестящее вступление Ганелина. Пианист наматывает ноты по всей длине клавиатуры, выстреливая короткими телеграммами с деловыми новостями. Часы тикают, но время застывает. Тарасов пишет собственный ответ, перкуссионная пауза поглощает все внимание. Затем в самом конце слышна небольшая корявая фраза Чекасина, но и она не будет последней. Ему как будто необходимо расписаться за «пьесу первую» от имени партнеров. Я убежден, что первый трек полностью импровизирован… однако «подпись» временная. Когда Слава Ганелин начинает «пьесу вторую», он приносит на сцену фрагмент первой композиции.

Если первый трек на диске «Strictly For Our Friends» является взрывом кинетической энергии, то во втором трио начинает кристаллизовать элементы. Когда я сказал приятелю, что пишу о диске трио Ганелина «Strictly for Our Friends», он ответил: «Это мелодичный альбом, там полно тем». Среди моих друзей всегда найдутся те, кто достаточно осведомлен, чтобы иметь свое мнение. В последние годы о ГТЧ ничего не было слышно, поэтому меня поразило, что кто-то вообще их знает. А когда приятель назвал «Strictly» мелодичным диском, я и вовсе был потрясен. Конечно, мой товарищ абсолютно прав: мартовский концерт 1978 года в Москве предоставил возможность услышать мелодии — мелодии, сыгранные для друзей. Но они не возникают внезапно, и это очень важно; то, что мы слышим в начале, является песней, сросшейся с разворачивающимся пассажем эмпирического путешествия. Что касается меня, «пьеса первая» и «пьеса вторая» разворачивают в самом начале альбома такой волшебный лабиринт импровизации, что он навсегда отпечатывается в памяти. Но впереди нас ждет особое удовольствие, когда мы в свое время доберемся до изысканной «пьесы седьмой».

Фрагмент, который движет вторым треком, начинается еще до того, как затихают аплодисменты после первого. Всего на нескольких аккордах музыка поднимается и опускается. Есть необходимая пауза, есть скорость. Мерцание перкуссий, рубленая фразеология и одна-единственная повторяющаяся нота в самом конце короткой переклички, будто внутренний сигнал.

Музыка перерастает в композицию. «Пьеса вторая» свингует так, что Москве и Манхэттену впору стать городами-побратимами. Похоже, предшествующий фрагмент достаточно разогрел трио, чтобы оно начало развлекать зрителей. Выступление превращается в развеселый