Слушая трио Ганелина. Русский триптих - Стив Дэй
Она начинается с преамбулы для спокойного чтения между строк, долгого соло рояля, струящегося с верхней части клавиатуры. Оно достойно оркестровки. Альт-саксофон Чекасина кружит в манере Орнетта Коулмена, когда тот на ходу ловит простые мелодии из массы возможного материала. Ганелин вносит свой вклад, разворачивая настоящее музыкальное пиршество. В этом и заключается исполнительская щедрость трио: на протяжении следующих четырех пьес Вячеслав Ганелин вполне мог развить сольное выступление, но он этого не делает. В Триптихе вообще такого не бывает. Пианист должен слушать, что ему говорит Чекасин через саксофон. Все это время Тарасов поглаживает малый барабан щетками. У него будто легкий зуд. Поскольку запись грубовата, качество оставляет желать лучшего, и звучание щеток напоминает скрежет консервной банки. Как мне кажется, надо просто подстроить уши к тому, что мы слышим; нет смысла представлять себе, как звучала бы эта музыка, будь она записана в модной студии. Слушайте «пьесу пятую» такой, какая она есть, и тогда она станет интересной, волнующей и совершенно убедительной. А когда она плавно, после очень короткой паузы, перетечет в «пьесу шестую», не слушайте аплодисменты, продолжайте ловить кайф. Переход от пятого трека к шестому — волшебный момент. Тарелки Тарасова начинают вибрировать еще до того, как заканчиваются аплодисменты.
Шестой трек трио Ганелина превращает в поток сознания. Пьеса играется быстро, перкуссионные дают мастер-класс по развитию многообразного бита на фоне чистой мелодии. Это короткий трек, но к середине все три музыканта сходятся в единой точке и вместе заканчивают пьесу. Чека-син играет короткими фразами, которые разворачиваются в более плотные фрагменты. Ганелин использует всю клавиатуру сверху донизу и снизу вверх. Он изобретает ударные аккорды, выворачивает их наизнанку и сыплет нотами, как дождем, барабанящим по крыше. Вот что происходит на сцене. Пять минут движения вперед, словно музыка льется из бутылки. (Вспомните старые бутылки.)
И вот наконец «пьеса седьмая». Во всей дискографии ГТЧ нет ничего похожего на эту красивейшую балладу с раздражающе утилитарным заголовком: «пьеса седьмая». Столь богатая музыка заслуживает названия в стиле Дюка Эллингтона / Билли Стрэйхорна, что-нибудь наподобие «Lotus Blossom», «Lush Life» или «Passion Flower». Но ничего не поделаешь, перед нами «пьеса седьмая». Теперь уже слишком поздно менять название, но как ее ни обозначай, эта исключительно красивая мелодия возникает в московском концерте как феникс, встающий из пепла. Конечно, это ганелинские пальцы скользят по клавишам, но слышно и деликатное колебание воздуха, которое Чекасин создает своим саксофоном. Слово «аккомпанемент» тут совсем не подходит: Владимир Чекасин оттеняет гармонию с мастерством художника, выписывающего передний план из заднего. Дух захватывает, когда он играет полным звуком, — скрытая сила седьмого состоит не только в проникновенной, но все еще развивающейся композиционной форме, а в безукоризненном исполнении. Насколько я знаю, трио исполняло эту пьесу всего один раз — и совершенно непонятно почему.
Заключительный трек на диске «Strictly for Our Friends» самый продолжительный, почти в два раза длиннее остальных. По форме и содержанию это мини-сюита. Через год ГТЧ будет в Восточном Берлине отрезвлять мир, представляя великий «Catalogue» на самой границе между Востоком и Западом. И по-моему, «пьеса восьмая» — это своего рода репетиция. Я знаю, что нельзя отрепетировать историю, как и музыку трио Ганелина. Но каждый из нас способен настроиться на определенную волну. Французский химик и микробиолог Луи Пастер целый век тому назад сказал: «Удача улыбается подготовленному уму». В переложении на музыку — дураки так бы не сыграли. Путь в Берлин 1979 года к судьбоносному концерту «Catalogue» много раз проходил через Москву, и «пьеса восьмая» — один из самых важных этапов на этом пути.
Вступление «пьесы восьмой» обрамляется одним из народных мотивов Владимира Чекасина на маленькой деревянной флейте. По крайней мере, так слышится многим людям, с которыми я обсуждал музыку ГТЧ: «Конечно, Чекасин в то время играл на всяких деревянных флейтах, разве ты не знал?» Согласен, но еще он играл на свистульках и на любых других инструментах, в которые можно дуть. Человек, которого я только что процитировал, не русский и не был в Москве. Ну да ладно, пусть будет деревянная флейта, ведь Чекасин определенно играл на деревянной флейте в Новосибирске месяцем раньше. К этому мы вернемся в главе о «Росо 4». Но тут совсем другое дело: «пьеса восьмая» лежит в двух шагах от «народных корневых» традиций. Флейтовый мотив уходит и возвращается, он выполняет роль перебивки, это свет и тень, разграничивающие темноту.
Музыканты словно говорят: мы же не можем просто станцевать, поклониться и, сделав реверанс, уйти за кулисы. Мы обязаны куда серьезнее, куда полнее раскрыть свои возможности. На протяжении девяти с небольшим минут выступления мелодия флейты обрывается три раза, что ясно говорит о концепции ГТЧ. Вступление, разбитое ударными Тарасова, накрывает мелодию флейты валом ударных и перкуссии. Тарасов бешено атакует мощными рассчитанными ударами, заставляя альт-саксофон Чекасина стенать, точно голодающий во время шторма. Но скоро стоны стихают, и мелодия возвращается к главной теме; рояль Ганелина отбивает ритм единственной нотой, будто традиционный учитель танцев. Хотя теперь флейте дают поиграть подольше. Владимир Чекасин переключается на сдвоенные саксофоны и переходит к сольному пассажу, который заряжает оставшуюся часть композиции. Громы и молнии предвосхищают могучие «Catalogue» и «Ancora Da Capo», которые вскоре выльются из предстоящего шторма. И все же восьмой трек заканчивается лирическим танцем, в котором ГТЧ ненадолго возвращается к прозрачному флейтовому мотиву. А главная хитрость «пьесы восьмой» состоит в том, что она замыкает непрерывный круг и достигает целостности выступления, завершая «Strictly for Our Friends» резким внезапным обрывом.
* * *
На основе такой сессии, как «Strictly for Our Friends», группа могла приобрести множество друзей. Восемь отдельных