Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Но чуть позже последует и другой ответ: она опубликует свои воспоминания, основанные на весьма продолжительном интервью. Кстати, под остроумным названием: «Мои ненаписанные мемуары».

*

После многих дней мучительной неопределенности у Кати и Томми в Базеле наконец-то первые подвижки: французский консул в Лугано получил информацию из министерства иностранных дел, что въезд супругов Манн не только возможен, — нет, бери выше, Франция, оказывается, «рада его приветствовать». Они получают не только пропуск для пересечения границы, но еще и рекомендательное письмо «дражайшему мэтру», — в дневнике Томаса Манна данное событие отмечено двумя бурными вздохами облегчения: «Так-то вот!»

И еще одно, для, него, пожалуй, даже более важное: 4 мая в 15:00 ему звонит его мюнхенский адвокат Хайнс и сообщает, что чемодан с дневниками Томаса Манна, судя по всему, уже не на территории Германии и вскорости прибудет в Лугано. О точном местонахождении почтового отправления будет дополнительно сообщено телеграммой.

Положив трубку, Томас Манн ненадолго закрывает глаза. Такое чувство, будто он только что избежал огромной опасности.

Вечером он с облегчением закончит второй том «Войны и мира» Толстого и впервые за долгое время хорошо выспится.

На следующий день начинается срочная подготовка к переезду во Францию. Супруги отправляются сразу в Санари, хоть и знают, что Эрика и Клаус там еще только начали поиск дома. Значит, сперва они остановятся в отеле, покуда не найдется подходящее жилище на лето — или на более долгий срок. Они покупают билеты до Тулона с пересадкой в Марселе, в Тулоне их уже встретят дети и на «форде» Эрики доставят до места. Катя успевает наспех черкнуть письмо матери, на сей раз печатными буквами, она ведь правда хочет вытащить родителей к себе во Францию, — и теперь, наконец, старики Прингсхайм знают, что и им надобно отправляться в место под названием Санари-сюр-Мер.

В пятницу, 5 мая, в 22 часа Томас и Катя Манн покидают Швейцарию в спальном вагоне по направлению Базель — Мюлуз. Однако французский этап изгнания начинается с сурового разочарования. И никто не способен описать подобное нагромождение неурядиц и неприятностей красноречивей, нежели Томас Манн собственноручно: «Вагона-ресторана в поезде нет, как и иной столь необходимой для меня возможности до 12 часов дня в Марселе выпить хоть чего-то горячего». Это — огорчительно? Досадно? Неприятно? Нет. Для «дражайшего мэтра» это — «скверное ухудшение жизнедовольства». Несомненный — и с большим отрывом — победитель в выборе слова 1933 года.

*

После гнетущего обсуждения дел в Роршахе и одного-двух-трех последних межеумочных дней в родительском «доме с привидениями» Голо Манн в начале мая налегке — в багаже у него только кое-что необходимое из одежды да любимые книги, Шеллинг и Гегель, — отправляется в путь, поездом, через всю Германию. Первым делом он едет в Карлсруэ, чтобы забрать там из сейфа родительские 60 000 рейхсмарок. Деньги, по-прежнему в свертке из старой оберточной бумаги, он прячет в чемодан и едет дальше, а именно в Берлин, в самую что ни на есть цитадель новой свирепой власти. У него и на сей раз разработан хитроумный план, каким образом именно оттуда можно будет переправить деньги за границу. Чтобы скоротать долгую дорогу через всю Германию, он читает роман Гончарова «Обломов». Надо же: впервые собравшись действовать мужественно и решительно, он читает книгу о молодом человеке, которого убивает его собственная леность.

В Берлине он встречается с двумя совершенно особыми исполнителями ролей второго плана в удивительном действе лета 1933 года в Санари. Сперва это его сестра Мони, с которой он видится чуть ли не через день, по вечерам, а 6 мая они даже вместе идут в бар «Жокей», хоть она, судя по всему, так ему и не расскажет, что именно там потеряла свое сердце. Во всяком случае, в дневнике Голо пианист Энгель не упоминается ни словом. Да и вообще все вечерние свидания с сестрой остаются в дневнике без дальнейших комментариев, брат и сестра, хоть и снова на время заброшены судьбой в один и тот же город, живут как бы мимо друг друга, каждый наособицу.

Да, средние по старшинству дети даже в экстремальной атмосфере Берлина остаются чужими друг другу, они отнюдь не заодно, как двое старших, нет, скорее, как две планеты, они дрейфуют во времени и пространстве, каждый по своей орбите.

Двое старших знамениты, двое младших любимы, — удрученно объясняла когда-то Мони одной из подружек. А средние, она и Голо, — они, к сожалению, «ни к чему», «просто лишние», тем более что и друг с другом, хоть брат и сестра, общего языка не нашли.

Голо, который в последние недели освободился от своей «никчемности» и старается быть «полезным», как даже отец не без признательности соизволил отметить, живет в Берлине отнюдь не у «обломовствующего» дядюшки Хайнца, как Мони, его тянет на фешенебельный запад, в район вилл. Так что квартирует он в Груневальде, у неутомимого отцовского издателя Готфрида Бермана Фишера и его жены Бригитты, Тутти Берман Фишер, которая, будучи дочерью основателя издательства Самюэля Фишера, всех членов семейства Манн знает сызмальства. В связи с чем ему и предоставляется — поскольку у хозяев роскошной виллы для гостевой комнаты места не нашлось — одна из осиротевших, пустующих детских комнат. И похоже, с четой Берман Фишер — в отличие от сестры Мони — Голо вполне находит общий язык. Ибо на протяжении следующих недель из внезапно образовавшийся фешенебельной коммуналки на юг Франции то и дело — по телефону или почтой — поступают сигналы, имеющие, как кажется, одну только цель: по возможности Томаса Манна успокоить и уверить, что всё — и касательно его издательства, и относительно его Германии — вовсе не так скверно. Намерения Бермана Фишера предельно ясны: он готов на что угодно пойти, лишь бы его звездный автор первый том своего — тогда еще планировавшегося как трилогия — нового творения «Иосиф и его братья» опубликовал осенью в его издательстве. То есть в Германии. В нацистской Германии. И это когда все остальные именитые авторы уже находятся в изгнании, покинув страну, а вместе с ней и свои прежние издательства.

Трудно понять, что больше движет Берманом Фишером образца 1933 года — оппортунизм, делячество или наивность.

Однако то обстоятельство, что Голо, совсем недавно переживший в Мюнхене ужасные недели, теперь позволил вовлечь себя в подобную лакировку действительности, свидетельствует по меньшей мере о незаурядных навыках Бермана Фишера по части манипуляции.

Итак, эти двое отправляют Томасу Манну совместное послание, в котором дружно уверяют, будто положение в Германии успокоилось и он, в сущности, уже вскоре сможет вернуться. Со своей стороны, заявляет Берман Фишер, он очень хотел бы избавить Томаса Манна от неподобающей ему роли беженца. А тот тем временем во Франции прибывает к новому остановочному пункту своего изгнания.

*

В Мюнхене между тем уже вовсю буйствует весна. Белые свечи каштановых соцветий полыхают в раскидистой кроне, как шлейфы стартующих ракет, и, кажется, вот-вот вознесут в небесную синь само могучее дерево, которое, однако, слишком глубоко вросло корнями в тучную землю господского сада на Пошингерштрассе, 1. Разросшийся куст сирени тоже весь в цвету, так и пенится бледно-лиловой кипенью. По соседству с ним уже угасают последние цветы миндального дерева, — того самого, которое две недели назад сфотографировала Ида Херц.

А долгими, светлыми майскими вечерами, как и каждый год, начинают петь соловьи. Со своего крохотного балкончика на третьем этаже Клаус, бывало, по полночи их слушал. Но в этом году после отъезда Голо некому больше внимать их заливистым трелям. И некому упиваться дурманящим ароматом сирени. Да, в доме на Пошингерштрассе, 1, никого из хозяев не осталось.

Одна только Мари Курц иногда выходит в сад, выпускает чуток побегать Муши, мальтийскую болонку, чьи глазки с каждым днем смотрят всё грустнее, до того она тоскует по Биби и Меди. А нескошенная трава в саду всё выше, вон, она уже и Муши переросла, та с головой в ней пропадает.

Мари Курц радуется, когда барышня Херц приезжает из Нюрнберга отобрать для господина доктора нужные книги — хоть с кем-то словечком перемолвиться. Дамы симпатизируют друг другу. Хотя