Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Ханс, шофер, ушел, хозяевам даже не понадобилось его увольнять, он просто переметнулся на работу в политическую полицию и теперь возит мюнхенских нацистских шишек на тех же машинах, которые прежде принадлежали его бывшим хозяевам.

Только Анна, кухарка, да Мария и Софи, молоденькие горничные, пока еще тут, но уже чувствуют, что их здешние дни сочтены.

А потом вдруг заявляется «Йодель», то бишь Йозеф Цришлинг, здоровенный ухажер служанки в доме у родителей Кати — забрать ящики со столовым серебром и белье в корзинах. Это всё будет теперь храниться в прингсхаймовском дворце, на всякий случай, мало ли что…

Это более чем ясный сигнал издалека, что Катя Манн на «Поши» поставила крест, потому что без своего столового серебра хозяйка, как известно, чувствует себя «всё равно что полураздетой».

Мать Кати между тем вовсе не в восторге от всё новых и новых тяжеленных ящиков, которые их Йодель час за часом таскает и таскает в дом. Весь этот скарб, ворчливо признается она в дневнике, даже на примерно 1500 квадратных метрах их жилой площади «совсем не просто разместить».

Но вскоре уже и самим старикам надо паковаться, суматошно и срочно, в дальнюю дорогу на юг. Санари-сюр-Мер, Хедвиг дважды приходится диктовать незнакомое название даме из бюро путешествий. Она-то рада, хоть что-то новое, да и по любимой дочке Кате соскучилась, так надолго они за всю жизнь ни разу не разлучались.

Зато супруг ее, Альфред, недоволен, ему совершенно неохота на целых две недели лишать себя послеобеденных свиданий с дамой сердца и картежных вечеров с партнерами по скату. И уж вовсе теряет он самообладание, когда обнаруживается, что его супруга собрала в дорогу — хочешь верь, хочешь нет — семь здоровенных чемоданов. Семь чемоданов на две недели! Ну что тут поделаешь…

*

К сожалению, лишь один-единственный день этого знаменательного лета в жизни семейства Манн оказался запечатлен на фотографиях. Снимки были сделаны 6 мая 1933 года в отеле Les Roches Fleuries в Лё-Лаванду, где вот уже три недели живут Эрика с подругой Терезой Гизе, с Клаусом и двумя младшими чадами семейства, Элизабет и Михаэлем. И где именно в тот день, после долгого путешествия и «скверного ухудшения жизнедовольства» к ним примкнут родители, прибывшие, наконец, на вокзал в Тулоне.

И надо же, случаю было удобно, чтобы именно в тот день, 6 мая, сюда, в Лё-Лаванду, пожаловала еще и Аннемари Шварценбах, швейцарская подруга Клауса и Эрики. А ведь именно она еще 10 февраля, — как же давно! — в день отъезда родителей, привозила Клаусу и Эрике лекарство, она и на сей раз, в день приезда родителей, тоже приехала не с пустыми руками, а с большой сумкой.

В сумке у нее, однако, не только лекарства и блузки. Там найдется еще и фотокамера.

И именно Аннемари двумя десятками моментальных снимков сумеет уловить и передать настроение того дня — своего рода как подарок нам, потомкам, такое создается впечатление. Тут перед нами прежде всего Эрика, загорелая, смеющаяся, то она курит, то намазывается кремом, то нежится на солнце, а на одной-двух фотографиях нежится даже в чьих-то объятиях, похоже, вот так сюрприз, это Сибилла фон Шёнебек (о чем, кстати, ни словом не упоминает ни один из дневников, в качестве доказательств у нас только фото этого внезапного порыва «дружелюбия», как именует его Сибилла).

Среди всех фотографий Эрики Манн лучше этих не найти. Похоже, никогда она не была столь одухотворена своей миссией и любовью. Ее «Перечная мельница» произвела в Мюнхене фурор, наконец-то выявив ее истинное профессиональное призвание, — и она планирует продолжение, уже осенью, в Цюрихе.

Ее любимый брат Клаус сейчас при ней, как и ее до ужаса потешная подруга Тереза (но она-то как раз во время импровизированной фотосессии ненадолго удалилась к себе в номер, вероятно, из-за легкого приступа ревности), как и внезапно столь кроткая, ластящаяся Сибилла и как мечтательно-завороженная Аннемари, даже через линзы объектива не сводящая с нее дивных, восторженных глаз.

А теперь, какое облегчение, наконец-то и родители вырвались из Швейцарии, они тоже теперь при ней, в безопасности, в спасительной дали от нацистских орд, от разгромов, грабежей и обысков, от вагнеровских протестов. И ей не нужно больше разыгрывать из себя строгую мать для Меди и Биби, три недели надзора, занятий, утешений, уговоров — всё это было куда как нелегко, она с превеликой радостью вверит родительские полномочия обратно Кате.

Всем этим светится, лучится Эрика на счастливых фотокадрах: белая майка, белые шорты, солнце в коротких волосах, и сама она блаженно щурится на солнце. Она может быть резкой, очень требовательной, властной. Но на этих фото она просто молодая женщина, беззаботная и полная очарования.

Впрочем, стоит учесть и общепризнанный факт, что Эрика действительно превосходная актриса.

А Клаус? Если ничего не знать о накатывающих на него приступах душевного мрака, о его тяге к лекарствам, то сейчас его легко принять за привлекательного молодого человека, весьма довольного жизнью. На фотографиях он в темной майке, белых брюках, в одной изящно отставленной руке сигарета, в другой, изящно изогнутой, бокал вина, а на одном снимке, почти невозможно поверить, он даже смеется. Послеполуденное солнце ласково заглядывает на террасу, всё выглядит так легко, уютно, по-отпускному, как будто все перенеслись обратно в 1931 год, когда Эрика и Клаус в поисках материала для своего развлекательного путеводителя побывали здесь впервые.

К сожалению, ни одного снимка Меди и Биби, разве что на одном, с пляжа, среди многих других купающихся, вероятно, и их тоже можно разглядеть.

Но зато... Зато напоследок перед нами два фото, единственные, на которых Аннемари запечатлела родителей. В тот же день, в тот же послеполуденный час. Но словно с другой планеты. Томас и Катя еще боятся южного солнца, они укрылись в тени. Томас Манн в низко надвинутой кепке, в солнцезащитных очках и костюме-тройке. У него вид раздраженного Шерлока Холмса, который никак не может разгадать очередное покушение на чью-то жизнь, а точнее — полное обрушение собственной.

Он бледен, напряжен. А Катя рядом с ним кажется вдруг ужасно постаревшей и усталой. Какие уж там отпускники — двое изгнанников. Одолеваемых сомнениями и беспощадностью взгляда на мир и себя. «В очках для чтения, — записывает вечером того же дня Томас Манн в дневник, — разглядывая себя перед зеркалом в ванной, обнаружил, что волосы у меня за последнее время поседели сильнее».

*

Ночные заведения в Берлине пустеют всё заметнее. Часто Моника Манн, выбравшись после целого дня за фортепьяно из полутени огромной дядюшкиной квартиры на Байришерплац, направляется в бар «Жокей» и сидит там, поначалу час-другой вообще совсем одна, заказав какой-нибудь напиток, а потом и следующий. Позже бар начинает потихоньку заполняться, но посетители все какие-то зажатые, опасливые. Завсегдатаев евреев как не бывало. Иногда заходят строгого вида типы с партийными значками, пугая публику за стойкой. Этой весной в берлинских клубах и кабаках, еще недавно славившихся свободой нравов по всей Европе, патрули штурмовиков то и дело устраивают облавы — пресекая торговлю кокаином, задерживая нелегалов, а заодно и просто с целью посеять в населении страх и ужас. Среди главных подозреваемых — джаз и, конечно же, фокстрот. Содом и Гоморру, в которые, по убеждению национал-социалистов, превратился Берлин времен поздней Веймарской республики, следует выжечь дотла. Войдя в заведение, нацисты первым делом приказывают оркестрантам или пианисту играть марши. Контролю подлежит буквально всё. Недавно ввели даже предписание относительно глубины выреза платьев у наемных партнерш для танцев в ночных клубах — «эти люди не упускают ни одной мелочи», с почтительным изумлением отмечает польский граф Антони Собаньский[45] в ходе своих экскурсионных рейдов по ночной жизни Берлина в том году.

Моника, однако, не желает сдаваться, она и всегда-то любила соблазнительные туалеты, но подчеркнутая женственность у них в семье не в чести. Пусть ее дядюшке Генриху такое нравится, но ее мать Катя, да и сестра Эрика считают вызывающий стиль одежды вульгарным. Однако здесь, в Берлине, она