Слушая трио Ганелина. Русский триптих - Стив Дэй
«Росо 5»!!! И появляется маленький безобразник, Пан со своей флейтой, увлекающий нас в танце по садовой тропинке. На 9-й минуте мелодия «Concerto Grosso» становится главным событием. С разницей в несколько месяцев появились два варианта: «Росо 5» записали живьем в Новосибирске, а этот короткий отрывок попал в музыкальный коллаж творческого порыва в студии фирмы «Мелодия». Деревянная флейта Чекасина, милая, как безоблачный денек, пробивается через три больших саксофона, чтобы сыграть свой маленький фрагмент, танец нимф и пастухов. Шаловливый цикл витебского художника Марка Шагала «Дафнис и Хлоя», вот что мне вспоминается. Чекасин словно просит нас взяться за руки и улыбнуться друг другу. И вот флейта уходит, мы слышим, как она замирает. За ней появляются гонги и барабаны с нарастающей мощью, как будто «Grosso» и впрямь становится огромным. Обработанная электроникой, кромсающая молчание музыка из глубинного космоса, продублированная и растянутая до бесконечности с глубокими раскатами тарелок. ГЧТ наводняют звуками переполненный город.
«Concerto Grosso» создан тремя музыкантами, но они работают не как трио, а как единое целое. Мне нравится эта мысль. Ганелин, Тарасов и Чека-син четко понимают, почему они играют втроем. В интервью Ефиму Барбану Вячеслав Ганелин говорил: «В большой группе музыкальное взаимодействие очень затруднено. В трио оно возможно, а в октете нет». Чем больше народу, тем труднее добиться демократии — иронично, если учесть нынешние обстоятельства трио Ганелина. Но в момент записи эти три музыканта безоговорочно верили друг другу. Они представляли собой слаженную команду и благодаря своему союзу сумели создать в студии фантастическую музыку. Три человека обменивались идеями, три участника стали тридцатью. В «Concerto Grosso» мы слышим целый оркестр: рояль, акустическая гитара, электрогитара, рабоб (лютня с короткой шейкой), тромбон, альт-, тенор-и баритон-саксофоны, окарина, тенор— и сопрано-флейты, Bb-кларнет, бас-кларнет, скрипка, труба, ударные, гонги и масса перкуссионных — на всех этих инструментах играет Триптих ГЧТ.
В 15:45 все кончается. Раздается электрический сигнал. Резкий обрыв. Это студийное окончание, точное и эффективное. Вот почему им интересно работать в студии. «Concerto Grosso» движется вперед без всяких стыковок. Участники трио режут прямо по музыке, словно проезжая по живому телу. Это первая редактура, которых будет много. Через две минуты выстрел, удар, короткий гудок, фырчит баритон, шипит электричество в бассете и электрогитаре. Еще пара редактур, затем переход в саксофон и в глубину рояля, и мелодия становится бескрайней, как сибирская степь. И снова Тарасов демонстрирует чудо мастерства. Он отбивает щетками сложнейший ритм с подскоками и поворотами, танцует на носках и пятках. Участники двигаются к миниатюрному соло для рояля, столь глубокому, что оно задействует всю клавиатуру, но при этом эмоционально сдержанному. И снова: до чего же замечательный рояль в вильнюсской студии 1970-х! Дерево и металл, молоточки и корпус, звук без эха, сухой и настоящий. Как любовник, который приглашает партнера потанцевать в темноте. Нельзя подгонять, можно только надеяться и ждать. Затем врывается альт-саксофон, подключенный к электронике; звенят струны. Мы словно в воде, под водой, как те русские подводные лодки, которыми холодная война испытывала свое терпение. Трио Ганелина звучит будто с глубины Балтийского моря — «how deep is the ocean?». Этот вопрос задавал Ирвин Берлин, и сам же ответил: «Я тебя не обману».
Здесь тоже нет обмана. Что же происходит за шесть минут до конца действия, когда Триптих-оркестр взрывается пародией, напоминающей нечто вроде подвыпившего оркестра Бенни Гудмана? Мне рассказывали, что милый старый ворчун вымачивал кларнетные трости в виски и оставался трезвым как стеклышко. Владимир Чекасин ничего здесь не выдумывает, но ему не удается компенсировать недостаток аудитории в студии. Здесь Чекасин играет на саксофонах и кларнетах так, будто его транспортировали в Sun Ra Arkestra, чтобы занять место рядом с королем свинга на космических гонках. ГТЧ могут сколько угодно применять наложение звука, но в студии нет зрителей и аплодисментов. И они снова режут ленту, словно в поисках финала. Теперь трио Ганелина скатывается в подобие рок-н-ролльной вечеринки во главе с бешено несущимся роялем; Чекасин то подхватывает ритм, то бросает, и наконец оставляет Тарасова с его колокольчиками в одиночестве закончить запись. И «Grosso» завершается, окончательно завершается за эти несколько минут.
«Concerto Grosso» не концерт, а фикция; во всяком случае это не живой концерт. Мне нравится идея фикции, то есть конструкции, инсталляции, а здесь — коллажа звуков и музыки. Запись не претендует на то, чтобы происходить в реальном времени, хотя элементы реального времени в ней встречаются постоянно. Но склейки на студийной записи — это по-честному. В этой контролируемой обстановке ГЧТ могут делать все, что захотят.
«Grosso» несомненно производит впечатление, но вот цитата из высказывания Чекасина, которая приводится на обложке диска «Leo Records»: «Мне кажется, наши стандарты постоянно понижаются; музыка, которую мы играем, становится все более декадентской». Это утверждение кажется почти пощечиной самому себе. Суровая критика собственной музыки — или, может быть, просто аргумент, чтобы расшевелить творческий потенциал внутри группы. Ссылка на декадентство выглядит шпилькой в адрес трио Ганелина. Я не могу говорить за Чекасина, но у меня есть своя теория, которую вы можете либо принять, либо отвергнуть. Вероятно, Чекасин полагал, что студийные эксперименты