Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес

Внизу, на променадах, потихоньку пробуждается жизнь, Клаус слегка высовывается из окна и смотрит налево, туда, где в освежающей тени расположились кафе, — там уже сидят мужчины в элегантных шляпах. Ближе к берегу, вплотную к каменной стене набережной, лепятся немудреные прилавки рыбаков с сегодняшним уловом, он слышит крики, которыми они, на ядреном провансальском диалекте, зазывают покупателей и расхваливают свой товар.

Между прилавками рыбаков и шеренгой кофеен протянулся широкий бульвар, еще совершенно безлюдный, в окаймлении высоченных эвкалиптов и великолепных пальм, которые так любит Клаус, ведь они способны поведать о солнце, тепле, — и даже немного об Африке, о континенте, до которого отсюда, из Санари, вполне можно добраться, стоит лишь поднять парус, выйти в море и всё время держать курс прямо на юг.

Клаус то и дело мечтает о следующей остановке на жизненной стезе, где можно будет сойти, снова и снова маячит перед ним очередная цель, его снедает и подстегивает внутренняя гонка, жажда перемен. Но именно сегодня, блаженным утром в Санари-сюр-Мер, в тот миг, когда с колокольни церкви Сен-Назер так ясно и торжественно девять раз пробил колокол, он спросит себя, не здесь ли, не в этом ли благословенном месте и вправду стоит обрести покой.

Его подруга Аннемари на сей раз привезла из Швейцарии не только лекарство, которое он вместе с ней, а еще с сестрой и Терезой принимают каждый вечер, когда родители ложатся спать. Аннемари приехала в Санари еще и затем, чтобы сказать ему, что готова финансировать его идею создания нового журнала: то будет голос разума из-за границы, который ворвется в духовное мракобесие нынешней Германии, предавшейся дикости и безрассудству.

«Это большой шанс, надеюсь», — запишет Клаус в дневнике. И тут же начинает составлять списки возможных авторов, рассылать им письма, на почтовой бумаге с именным бланком: «Клаус Манн, в наст. вр. Hôtel de la Tour, Санари».

Наконец-то всё вроде бы начинает налаживаться. На приставном столике у него в номере лежит посылка с его дневниками, которые Голо всего десять дней назад (а кажется, целую вечность) прислал ему из Мюнхена, — каким-то чудом они беспрепятственно миновали границу. Это неиссякаемый резервуар для всех его дальнейших статей и книг. На том же столике и два письма, в каждом конверте по хорошенькой купюре, Голо, до чего же трогательно, снова и снова посылает ему такие письма из Германии, простой почтой, без обратного адреса, в расчете, что чем непритязательней конверт, тем больше вероятность, что его не вскроют.

Немного погодя Клаус Манн, спустившись вниз по головоломно узенькой лестнице, выходит из отеля и уже через пару шагов садится за столик в кафе La Marine. Заказывает кофе и круассан и принимается за газеты. Те наперебой сообщают о грандиозном сожжении книг. «Итак, вчера во всех немецких городах публично сжигали и мои книги. Варварство уже до инфантилизма», — запишет он позже в дневнике. Чтобы тут же добавить: «Но для меня это честь».

Да, подчас такие почести помогают: когда враги включают тебя в списки. Сразу ощущаешь сопричастность. Чувствуешь, что ты в одном ряду с дядей Генрихом, с Бертольтом Брехтом, с Альфредом Дёблином, Эрихом Кестнером, Лионом Фейхтвангером, Анной Зегерс и Нелли Закс, потому что тебя, вместе, рядом с ними, тоже считают достойным сожжения.

Когда, спустившись из своего номера, к нему присоединяется Эрика и затевает разговор о «тяготах и унизительности эмиграции», он с ней не соглашается.

— Я воспринимаю это иначе, — только и проронит он.

Поверх кофейной чашки Эрика бросает на него изумленный взгляд.

— Прости, что?

Таким, настолько умиротворенным, в полном согласии с самим собой и своим положением, она любимого брата вообще не помнит.

*

19 мая коробок спичек, который Томас Манн 11 февраля взял с собой в дорогу, чтобы раскуривать ежевечернюю сигару, оказывается пуст. Для него этот опустевший коробок символически знаменует затянувшееся время его бесцельной одиссеи.

*

Но в тот же день, чтобы не слишком упиваться символикой, и в самом деле приходит по почте — и отнюдь не пустой, а битком набитый — чемодан с дневниками, отправленный сыном Голо в почтовое странствие из Мюнхена добрых пять недель назад.

Еще в первый день в Бандоле, сразу по прибытии, Томасу Манну было вручено столь трепетно ожидаемое «douane-avis», почтовое уведомление из Лугано, откуда чемодан был отправлен по его новому адресу. Однако наряду с облегчением пришло и новое тревожное ожидание: что с содержимым? Цело ли? А если выкрадено? И вот 19 мая, когда Томас Манн возвращается с прогулки по пляжу, столь родной, долгожданный, разбухший от собственной важности коричневый чемодан просто так стоит на столе у него в номере. Стоит как ни в чем не бывало, словно ничего особенного и не случилось. И тяжеленный неимоверно, лишь усилиями двоих гостиничных коридорных удалось втащить его в номер.

Еще утром Томас Манн оповещал дневник о «легких болях в миндалине слева», но теперь он внезапно полон сил. Твердым шагом подходит он к чемодану, столь вожделенному объекту как для него, так и для национал-социалистов.

Он резко открывает крышку — на первый взгляд всё вроде на месте: бумаги, книги, а главное, стопка старых дневников, — и тут от возбуждения он снова захлопывает чемодан. С более тщательной инспекцией придется повременить. Совершенно очевидно, однако, что на границе чемодан вскрывали — на замок он не заперт.

На следующий день, 20 мая, он совершает новый подход — и быстро убеждается: похоже, ничего не похищено, однако содержимое «производит впечатление перерытости». (Внутренность чемодана, таким образом, в каком-то смысле соответствует состоянию души его владельца.) Сперва робко, потом всё лихорадочней Томас Манн просматривает все коленкоровые тетради, одну за другой, все его записи за последние десятилетия, отщелкивая про себя, как на счетах, годы, 1903, 1905, 1924 и так далее. Пока, наконец, — почти не веря себе, — не убеждается: всё цело, ничто не пропало, ни одна страничка не вырвана и, значит, не скомпрометирует его, не выставит на посмеяние на веки вечные.

Из чемодана он наряду с дневниками извлекает и свои контракты с издательствами за последние годы. Как раз эти договоры, вероятней всего, и стали причиной долговременной — более, чем на месяц — задержки чемодана на немецкой границе в Линдау. Голо и Томас Манн сперва подозревали, что Ханс Хольцнер, их шофер, — ведь это он тогда, в апреле, предложил отвезти чемодан на вокзал, — на самом деле отвез его в «коричневый дом», в мюнхенскую штаб-квартиру национал-социалистов. В службе доставки, куда мюнхенский адвокат семьи Хайнс обратился за разъяснениями, ему сказали: вероятно, кто-то сообщил, что в чемодане имеются «подозрительные вложения». И, разумеется, вполне можно допустить, что тут не обошлось без Ханса Хольцнера, хоть в остальном он, при всех колебаниях, в конечном счете всё же оставался на стороне хозяев, но кто же знает… Для Томаса Манна, во всяком случае, ясно одно: «Бедный парень».

Однако на самом-то деле всё, вероятно, было совсем иначе, ибо, как теперь выяснилось, чемодан уже 13 апреля, то есть сразу же, на следующий день после отправки из Мюнхена, прибыл на таможенный пост в Линдау. В архивах сохранилась «Регистрационная запись политической полиции 10115, № 118». В ней значится: «13.04.1933 в 11:20 ОСКП Нэб пограничного пункта полицейского контроля Линдау телефонограммой сообщает об отправке доктором Голо Манном, прож. Пошингерштрассе, 1, чемодана весом 38 кг по следующему адресу: профессор Томас Манн, Лугано, Villa Castagnola, Швейцария. Чемодан задекларирован как книжная посылка». Чему не перестаешь изумляться, так это немецкой основательности.

Кроме того, из той же «регистрационной записи» становится ясно, что именно вышеуказанный ОСКП Нэб собственноручно вскрыл в Линдау чемодан, извлек из него и отослал в Мюнхен «папку с договорами», которые «содержат информацию о доходах Томаса Манна».

Таким образом, ОСКП Нэба дневники вообще никак не заинтересовали. Он, возможно, не удосужился даже их перелистать. Его волновало только одно: выяснить, насколько богат этот самый Томас Манн, чтобы национал-социалисты могли заблокировать его счета и заграбастать его денежки.

Кстати, ОСКП в немецкой бюрократической