Когда заходит солнце. Семья Манн в Санари - Флориан Иллиес
Как бы там ни было, но после пяти недель мучений Томас Манн 19 мая наконец-таки получил свои вожделенные дневники.
Какие такие тайны в его дневниках приводили автора в панику, заставляя ожидать «ужасного, смертельного даже», нам теперь уже не узнать. А ведь дневники эти, предмет его непрестанных страхов и отчаянных помыслов, будут сопровождать его на протяжении последующих восемнадцати лет. То есть на всех дальнейших этапах изгнания. Но никому, кроме него самого, не будет дозволено заглянуть в них даже одним глазком. А потом, ровно в тот исторический миг, когда режим национал-социалистов, чьей реакции он так опасался, наконец-то будет побежден, — то есть в мае 1945 года, — именно тогда все ранние дневники, тетрадь за тетрадью, в саду дома в калифорнийских Пасифик-Палисейдс, Томас Манн — да-да, предаст огню в садовой печи. Так что лишь с 15 марта 1933 года мы в подробностях можем узнать, что происходило в жизни Томаса Манна, ибо дневники, начинающиеся с этой даты, он оставил в неприкосновенности, — хотя и стал, как логично было бы предположить после пережитых им жутких недель 1933 года, в отношении собственных секретов заметно осторожнее. Лишь несколько ранних тетрадок с 1918 по 1921 год он всё же пощадил и нам оставил, — вероятно, потому что сам же хотел частично использовать их в «Докторе Фаустусе».
Но разве всё это не умопомрачительная загадка?
*
20 мая в гранд-отеле в Бандоле большой семейный сбор. На ужине в безвкусно оформленном ресторане за столом присутствуют: Томас, восседающий, конечно же, во главе стола, по левую руку от него его жена Катя, по правую — Эрика, «дочь-адъютант», как позднее он будет любовно ее называть. Далее следуют дети: Клаус, старательно поддерживающий беседу направо и налево, Меди, с милой улыбкой на устах, и Михаэль, как всегда не в духе. Его обычная угрюмость сегодня усугубляется тем, что посадили его рядом с бабушкой Хедвиг, которая то и дело донимает его требованиями убрать локти со стола. Напротив Хедвиг ее супруг Альфред, у него соседство куда более приятное, ибо Меди любит слушать, а сам он, ее дедушка, любит рассказывать.
Но стол еще далеко не кончился. Смотрите-ка, и Генрих Манн тут, прибыл из Ниццы, он тоже на время обоснуется в Бандоле, и его потянуло к семье, так сказать, сомкнуть ряды. Ему в собеседницы досталась Тереза, подружка Эрики, и разговор у них ладится.
Ну, и в довершение всего, еще и тетушка «Ильзочка», то бишь Ильза Дернбург, из далекого Берлина прикатила сюда, на юг Франции, чтобы посидеть за одним столом со всем обширным семейством Манн, — в последующие недели, хочешь не хочешь, придется всюду таскать ее с собой. А что поделаешь? «Мы тут в изрядном многолюдстве», — запишет Томас Манн. Клаус откомментирует лаконичней: «Пращуры — предки — дети». Или, как не без иронии подытожит бабушка: «...довольно суматошная семейная жизнь в одиннадцать душ».
И вот так, всем семейством, они ходят купаться, гулять, завтракать, обедать, ужинать. Иногда встречаются с Лионом и Мартой Фейхтвангер, которые остановились в соседнем отеле La Reserve. А потом снова идут купаться, гулять, завтракать, обедать, ужинать. И так две нескончаемых недели.
На всю эту суету Томас Манн иногда посматривает как-то отстраненно, порою кажется, будто он вообще способен забыть, что это именно его семья вокруг него подобную карусель устраивает. И лишь в отношении тещи с тестем ему эта способность иногда отказывает: вместе с Меди он спешит уйти подальше вперед, «ведь стариков мучительна походка».
Но одного не отнять — погода прекрасная.
Чтобы не превращать вечера в сеансы коллективных сетований и эмигрантской болтовни, почти на каждый импровизированно создается нечто вроде культурной программы. В один из дней Биби играет на скрипке (он самый музыкально одаренный в семье), в другой раз Меди на фортепьяно — Бетховена, Генделя и даже «Каватину» Раффа, любимую вещь дяди Генриха. Но и отец слушает растроганно (и удовлетворенно, потому что брат «в поздравительном смысле отозвался о дарованиях детей»).
Следующим вечером Эрика читает всем вслух детскую книжку, которую написала уже здесь, в Санари, в отеле, — называется «Мук — волшебный дядя». Двоих заблудших мальчишек спасает симпатичный дядюшка. При большом желании в этом спасителе можно разглядеть некий гибрид Генриха и Томаса, а в мальчишках — андрогинную Эрику и ее брата Клауса, что, впрочем, совершенно не обязательно.
В остальном развлекаются играми, преимущественно в карты и в гомоку[48]. И конечно, курят, сигареты, сигары, охотно пропуская при случае и рюмочку-другую коньяку. Странное существование без настоящей цели в жизни, словно ты подвешен в воздухе. В центре всех устремлений, однако, неизменная борьба за внимание и благосклонность Томми — и в то же время тактичное желание не слишком помешать ему этими своими усилиями.
Когда Клаусу в слишком уж тесном семейном кругу становится невмоготу, он садится в автобус и едет в Тулон, чтобы там в одном из матросских кабаков подцепить себе кого-нибудь на ночь.
Дедушка Альфред тем временем успел испортить себе желудок куда более примитивными излишествами, питается теперь одними слизистыми супами и лежит у себя в номере. Супруга его, чтобы не скучать, между тем зачастила в соседний отель к чете Фейхтвангер, с которыми подружилась и даже одолжила у Лиона книгу Гитлера «Моя борьба», которую теперь каждый вечер читает перед сном. У нее слегка побаливает горло, но в остальном она вполне хорошо себя чувствует. И уже заранее радуется, предвкушая, как в Мюнхене за полдничным чаем будет рассказывать подружкам о двух неделях каникул на французском юге.
Томаса Манна, напротив, присутствие тещи с тестем едва ли не бесит. Недавно, когда пришлось выступать с поздравлениями на их золотой свадьбе, он, проговорив восемь минут, исхитрился не сказать практически ничего, во всяком случае, ничего приятного. Впрочем, его чувства пользуются полнейшей взаимностью: Хедвиг называет зятя «мелкой душонкой». Но тут уж ничем не поможешь, Томми знает, визит родителей жены сюда, в Бандоль, надо вытерпеть, хоть для него «их двухнедельное присутствие совсем не подарок», однако: «Я принимаю их всем сердцем, ради К.».
Но когда еще и добрая душа Ида Херц, та самая архивистка, которую Томас Манн за глаза без церемоний называет «старой девой» и которая только что прислала ему очередную порцию книг, когда еще и она изъявляет более чем серьезные намерения присоединиться к многолюдному манновскому семейству в Бандоле (да и кому не захочется несколько деньков отдохнуть на море?) — это для него уже слишком, и он в сдержанных, но недвусмысленно твердых выражениях отговаривает ее от запланированной поездки.
За ужинами в гранд-отеле, разумеется, нередко вспоминают о сыне Голо — и, пожалуй, впервые только добрым словом, ведь он, в одиночку представляя семью и ее интересы в Мюнхене, так много сделал ради сохранения денег и отстаивая дом. А уж с тех пор, как и чемодан с дневниками наконец-то в целости и сохранности прибыл по назначению, в глазах родителя Голо и в этом отношении совершенно не в чем упрекнуть.
Все тревоги и чаяния теперь лишь о том, чтобы он благополучно выбрался из Берлина. «Fines transire» — «перейти границу», как только что по телефону пожелала ему мать; по телефону все важные вещи теперь излагаются в семье на латыни, в твердой уверенности, что для гестаповского прослушивающего центра в Берлине сие неразрешимая загадка.
Берлин… А не остался ли там еще кое-кто? Ах да, конечно, Моника, где она вообще, что с ней? Ни слова о ней, ни от кого, никогда.
*
Когда вникаешь в истории бегства членов манновского семейства, в их мысли и чаяния тогда, весной и летом 1933 года, изумляет одна странность: ведь бабушка и дедушка с материнской стороны, Альфред и Хедвиг Прингсхайм, оба по рождению евреи, хотя иудаизм не исповедуют, а детей крестили. Однако, поскольку для национал-социалистов последнее обстоятельство ровным счетом никакого значения не имеет, непреложным остается тот факт, что не только сами Альфред и Хедвиг, но и их дочь Катя в соответствии с «расовыми законами» того времени