Побег из Собибора - Ричард Рашке
Эстер была стройной красивой 17-летней девушкой, но из-за перенесенных несчастий выглядела почти старухой. Оставшаяся совершенно одна, она прожила в рабочем лагере до осени, когда выполняя директиву Гиммлера об очистке восточной Польши от евреев (юденфрай), эсэсовцы закрыли этот лагерь. Они посадили Эстер, Хеллу и остальных восемьсот его обитателей на подводы и под охраной украинцев повезли их в Собибор.
Светловолосой с карими глазами Хелле Феленбаум было 16 лет. Её родителей отправили в Собибор ещё летом, а вместе с ней ехали двое её братьев. Когда длинная лента подвод проходила мимо леса, старший 18-летний брат сказал ей «Прощай!» и выпрыгнул из телеги. За ним последовал 11-летний братишка. Младшего застрелили почти сразу. Старшего пули охранников настигли, когда он добежал до опушки леса.
В Собиборе их встречал Вагнер. «Шесть девушек, кто умеет вязать!», — выкрикивал он, проходя вдоль выстроенных в ряд женщин. Первой из шеренги вышла Мира. Она родилась на германо-польской границе и говорила по-немецки совсем без акцента. Это произвело на Вагнера впечатление. «Отбери ещё шесть», — сказал он ей.
Мира выбрала Хеллу, но прошла мимо Эстер. Эстер догадывалась, что с ней случится, если она не попадёт в число избранных. «А я? — сказала она — Я очень хорошо умею вязать».
«Выходи!», — приказал Вагнер.
Он отвел вязальщиц в отдельный дом, принёс им найденные в эшелонах мотки шерсти и приказал вязать для эсэсовцев высокие до колена носки и свитера. Для того чтобы быть уверенным что нацисты не получат в этой новой одежде вшей, он велел женщинам работать и спать в этой же комнате, подальше от остальных вшивых узников, принес им мыло и чистую одежду. Старшей над вязальщицами он поставил пожилую венскую еврейку Шапиро.
Эду и Байли поселили в другой дом вместе с ещё десятью женщинами. На больших стиральных досках они тёрли нижнее бельё нацистов и их носки, кипятили их в чанах на дровяных печах и потом полоскали в холодной воде, которую таскали вёдрами из колонки около офицерских домиков. Когда одежда высыхала, они гладили её железными утюгами, куда засыпали из печей раскалённые угли. Их работа считалась нацистами очень важной.
Эде было 25 лет. Она вышла замуж и овдовела почти в тот же день. Мужа нацисты застрелили ещё задолго до того как она попала в Собибор. Когда Вагнер шёл вдоль колонны женщин, построенных около ворот в лагерь III, она всё ещё не понимала, что происходит.
«Профессия?» — спросил он.
«Воспитательница детсада», — ответила Эда.
Австриец грубо хохотнул «В прачечную!». Вместе с ней он отправил Байли и ещё одну женщину.
Байли была ровесницей Эды и такой же наивной. Её муж и сын уже прошли через ворота лагеря III, и она не знала, когда увидит их снова. Первым евреем, кого она встретила в Собиборе, был Шломо. Постепенно и осторожно, в течение нескольких дней он раскрывал ей страшный секрет.
Это рабочий лагерь, сказал он ей в первый день. Нацисты злобные и жестокие, но работа не тяжёлая. Когда Байли уже привыкла к мысли, что какое-то время будет жить без мужа и сына, Шломо посоветовал ей приготовиться к худшему и не удивляться ничему из того что ей придётся услышать или увидеть. Заметив в её глазах страх и отчаяние, он рассказал ей всю правду.
Байли была сильной женщиной. Осознав невозможность что-либо изменить, она восприняла окружающую реальность как неизбежность. В отличие от Шломо ею не руководили горечь и жажда мести. Она просто замкнулась в своей печали, одиночестве и апатии.
Женские бараки не были местом, способным вселить бодрость. Их обитательницы не рассуждали о возможности побега. Они рассказывали друг другу истории о своих родителях, мужьях, детях, и чем больше они говорили, тем хуже себя чувствовали. Иногда они мечтали о будущем — о том как на лагерь нападут партизаны, как они перебьют всех нацистов и украинцев, взорвут заборы и бараки и уведут их в леса; о том как перед наступающими частями русских немцы сами убегут из лагеря и оставят ворота открытыми или о том как Третий Рейх рухнет, когда союзники разбомбят весь Берлин и ставку Гитлера. Одни иллюзии.
«Не переживай, — бывало говорила близкая подруга Эстер Зельда. — Рано или поздно мы все закончим свою жизнь на их сковородке».
Но Эстер не хотела верить, что её жизнь закончится на сковородке, как женщины называли между собой газовые камеры. Её друг в последнем рабочем лагере однажды сказал ей: «Эстер, у меня есть предчувствие, что тебе удастся выжить. Когда всё это закончится, приди и постучи по моей могильной плите. Тогда я буду знать, что немцы проиграли войну». Эстер поверила ему, и это вселяло в неё надежду. И ещё она верила в Бога. Она происходила из религиозной семьи и каждый раз, когда в мозгу возникал вопрос, как может Бог допустить, чтобы убивали детей, она отгоняла эту мысль. Вера означала для Эстер, что мудрость и милосердие Бога не подлежат никаким сомнениям.
Религиозность не мешала ей ненавидеть нацистов за их жестокость. Однажды, когда она убирала расположенный рядом со станцией офицерский домик «Весёлая блоха», к перрону подъехал очередной эшелон. Спрятавшись за занавеской, Эстер наблюдала за тем, что делают немцы и украинцы. Она видела, как Френцель схватил за ноги грудного ребёнка, с размаху ударил его головой о стенку вагона и швырнул в вагонетку для умирающих, как мёртвую крысу. Эта сцена долго стояла у неё перед глазами. «Как может человек совершить такое зверство?» — снова и снова спрашивала она себя. — «Они не думают о своих собственных жёнах и детях? Как могут ходить по земле такие чудовища?» И при каждом воспоминании об этом эпизоде в ней поднималось чувство ненависти.
Для того чтобы выжить, Эстер установила для себя два правила. Во-первых ничем не выделяться, чтобы на тебя меньше обращали внимание. Во-вторых, не вступать ни с кем в близкие отношения. Дать волю эмоциям означало дополнительный риск, ведь кроме себя пришлось бы беспокоиться ещё и о другом человеке. А для того чтобы уцелеть, она будет лучше беспокоиться только о себе. Поэтому Эстер подружилась с небольшой группой польских евреев, но никаких намёков на романтику там не было.
Вагнер назначил Эду старшей во втором женском бараке, где спали Байли и другие кухарки и прачки. У Эды было много забот, но ещё оставалось время для личной жизни.