Побег из Собибора - Ричард Рашке

Она влюбилась в сапожника Исаака. Оба они чувствовали себя несчастными. Она только что потеряла мужа, он жену и сына. Их отношения развивались очень медленно. Каждый старался достать для другого лишний кусок еды, иногда они болтали во дворе лагеря III. Исаак считал, что он обязан защищать Эду от возможных неприятностей и вскоре стал часто заходить в её барак, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Однажды он вошёл туда в тот момент, когда украинец стал избивать Эду.　

Охранник принес ей свою форму и потребовал, чтобы она была выстирана и выглажена к пяти утра. Эда сказала ему, что не справится к этому времени, и тогда украинец стал хлестать её по лицу. Исаак схватил охранника за руку. «Тебе не стыдно избивать женщину? Ведь она работает для тебя.» Он ожидал, что охранник сейчас вытащит оружие, но украинец, который видимо был относительно приличным человеком, повернулся и вышел, скорее даже смущённый, чем разозлённый.　

Любовь Исаака и Эды не была секретом ни для кого в Собиборе. Но физической близости между ними не было. Они сами боялись её и эмоционально не были к ней готовы.　

Шломо не был таким застенчивым. Он потерял голову от Байли и мечтал о ней. Он часто заходил к ней в кухню поболтать. Ему импонировали ее деликатность и чувствительность. Она восхищалась его вниманием и тем как он справляется со страшными лагерными условиями. Она сказала ему, что не строит себе иллюзий, что после гибели мужа и сына жизнь потеряла для неё всякий смысл и она готова, как и они, умереть за воротами лагеря III.　

Шломо всё время думал о Байли. Он говорил себе, что слишком молод для неё и что у него нет никакого опыта. Как он мог сказать ей о своей любви и просить её о близости? Ведь после смерти мужа абсолютно всё в жизни стало ей безразличным. И сможет ли маленький ювелир Шломо стать для неё тем, ради кого стоит снова начать жить?　

Шломо нелегко было стать мужчиной во время нацистской оккупации. Всё что он видел, начиная с 12 лет, были гетто, голод, смерть и борьба за выживание. Желание иметь женщину было частью этой борьбы, а постоянная угроза смерти делала для него секс ещё более важным.　

Он потерял свою невинность на картофельной ферме около Волвоницы. Зельда готовила еду для членов рабочей бригады на маленькой кухне, рядом с комнатой, где Шломо делал украшения для старого немецкого солдата. Ей было шестнадцать, у неё были голубые глаза и длинные тёмные волосы. Когда он работал, она садилась рядом с ним и не отрывала от него глаз. А ночью она пробиралась в комнату над кухней, где на покрытом соломой полу Шломо спал вместе с другими рабочими. Она лежала спиной к стене, прижималась к нему грудью и укрывала их обоих одеялом, которое выпросила у старого немца. Всю ночь они лежали рядом как две ложки в переполненном ящике кухонного стола.　

Шломо чувствовал мягкость её тела и теплоту её дыхания, но его неопытность и робость не позволяли ему пойти дальше. К тому моменту, когда он набирался храбрости что-нибудь сделать, она обычно уже спала. В одну из последних ночей на ферме, перед тем как уснуть, Зельда спросила его: «У тебя когда-нибудь была девушка?».　

«Нет», — ответил он.　

«Я хочу быть у тебя первой».　

Она заставила его забраться на неё, он ощущал, как её сердце колотится у груди и впервые в своей несчастной жизни испытал чувства и эмоции, которые переполняли его и готовы были вырваться наружу. Ногти Зельды впились ему в спину, но он не чувствовал боли. Они перестали шептаться, его тело начало делать какие-то непривычные для него движения, и в один момент ему показалось, что оба они слились в одно целое. Не было больше нацистов, не было войны. Не было голода, ненависти и смерти. Только он и она и их слившиеся вместе тела.　

Когда всё закончилось, реальность окружающего вернулась к Шломо в такой степени, которую раньше он никогда не ощущал. Ему хотелось шептаться с ней, приласкать её, сделать так, чтобы она почувствовала переполнявшую его нежность, но звуки и запахи девятнадцати спавших рядом мужчин, слышные через окно шаги охранника и реальность завтрашнего дня убили все чувства. Его охватила непреодолимая усталость, и он уснул. Память о её последнем поцелуе согревала его сон.　

Воспоминания о той ночи жили в Шломо. Когда его одолевали приступы злости и ненависти к нацистам, он старался вызвать перед собой　Зельду, и тогда немного успокаивался. Он обязательно должен был убежать из Собибора чтобы окончательно не сойти с ума.　

Зайдя однажды на кухню, он увидел что Байли там одна. «А где остальные?», — спросил Шломо.　

«Купаются».　

Шломо поцеловал Вайли в щёку и сказал, что хочет её.　

Вайли печально улыбнулась. «Ты ещё слишком молод. Почему бы тебе не попросить об этом одну из девушек?»　

Шломо смутился, но быстро пришёл в себя. «Потому что мне нравишься только ты», — сказал он.　

Бакли была польщена и прежде чем она успела возразить ещё раз, Шломо произнёс: «Даже если бы я никогда раньше не ел яблоки, я уверен что не стал бы начинать с зелёного».　

Вайли покраснела. «Я замужем. Лучше держись от меня подальше. Они убили его, моего мужа».　

Шломо почувствовал её нерешительность. «Они убьют нас всех», — сказал он.　

Потом они лежали вместе в углу его мастерской на постели из одеял. Зимой они стали любовниками. Шломо, как мог, старался защитить её. Она стирала ему одежду и приносила еду.　

Когда другие женщины говорили о своих семьях и мужьях, а мужчины о побеге и мести, Байли и Шломо старались забыть об этом.

Зима 1942–1943 гг.

Зимой 1942 года эшелоны прибывали в Собибор довольно редко. Большинство польских евреев было уже уничтожено, и нацистам были необходимы поезда для перевозки грузов на восточный фронт, где решалась судьба войны. Длинные перерывы между эшелонами и полная изоляция от окружающего мира в засыпанном снегом лагере делали нацистов раздражительными и злобными. Они вымещали это на евреях.　

Обершарфюрер Пауль Грос развлекал себя разными способами. Он мог приказать четырём евреям носить его по двору на стуле как короля, а сам в это время кидал им на головы горящие куски бумаги. Когда это ему надоедало, он заставлял узников прыгать с крыши с зонтиками или ползать по балкам перекрытия, пока кто-нибудь не сваливался оттуда на пол.