Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин
Однажды воскресным вечером качались мы на качелях, и барышни с нами, вдруг одна из них соскользнула с качелей и неминуемо убилась бы, не подхвати я ее за талию, упредив тем самым беду. Оправившись от испуга, она сказала:
– Боже, до чего ты сильная, прямо как мужчина! Я этого не забуду, за спасение тебе полагается награда.
Здесь же случился сынок местного заседателя; внезапно, от избытка чувств он сорвал с моих губ поцелуй.
– Фу! Сами из господ, а ведете себя, как мужлан, – возмутился я. – Хоть я и бедная девушка, но прошу впредь избавить меня от таких вольностей.
Он оправдывался, мол, не сдержал нахлынувших чувств, ибо жаждет соединиться со мной священными узами любви. Но его извинения не возымели на меня никакого действия. Воспитанные люди не начинают сватовство с непрошеных поцелуев: лишь надлежащее поведение может дать надежду заслужить сердечную склонность благонравной девицы. Мой ответ так воодушевил его, что он принялся осыпать меня подарками, которые с лихвой искупили вину за украденный поцелуй. Задержись я в тех краях на более долгий срок, не знаю, как бы я выпутался из этой оказии, особенно если учесть, что мой так называемый жених стал то и дело ко мне наведываться.
Тем временем я перебрался в господское поместье, куда меня позвали горничной при барышнях, положив достойную плату. Мой новоявленный жених провожал меня, когда я покидал двор прежних хозяев; он пожелал мне счастья на новом месте, но был глубоко опечален моим отъездом. Я пообещал, что до нашего счастливого воссоединения пройдет не больше года, и в утешение подарил ему еще один поцелуй, чтобы хоть как-то подсластить горечь разлуки.
Я ступил на новую стезю – превратился в горничную: пришлось учиться мести пол, стирать, убирать, а также раздевать и одевать барышень. Я обзавелся приличным платьем и пользовался расположением окружающих. Поистине, эта служба мало мне подходила, ибо я вынужден был присутствовать при раздевании и одевании моих госпож, а стало быть, видеть то, что вовсе не предназначалось для глаз непричастного наблюдателя. Из всех моих обязанностей эта была чистая пытка! Я с трудом продержался шесть недель, да и суженый мой совершенно не оставлял меня своим вниманием. Он из лучших побуждений подарил мне сережки, чем лишний раз убедил меня в том, насколько любовь слепа, – в особенности та, что несет свои дары недолжному предмету.
В один из вечеров мне пришлось ретироваться из господских покоев, настолько я распалился при виде прелестей моих трех граций; а когда вернулся, на меня вдобавок обрушился поток самых обидных упреков. Сносить неудовольствие барышень было тем более горько, что я действительно был небезупречен.
Ночью, в постели, я размышлял, не доведет ли меня это место до беды, не пора ли убираться отсюда подобру-поздорову, и чем раньше, тем лучше. Я выбрался из постели, быстро оделся, собрал все лучшее из туалетов моих хозяек и захватил кое-что еще из предметов женского обихода.
Глава VI
Возвращение в родные края. – Дружба с Майей. – Воровской налет на кладовую богатого горнозаводчика
Мне опять предстояло пуститься в дорогу, платье на мне было совершенно новое и непривычно нарядное. Преобразился я неузнаваемо – из скромной девицы превратился в бойкую мамзель[2]. Побег из усадьбы состоялся глубокой ночью. Перед моим мысленным взором не было ни одной ясной цели, куда бы мне податься. Чужой в этих краях, без рекомендаций, – где мне было искать пристанища! Оставалось одно: вернуться в родные места. Едва начинало светать, как я прятался в лесу из страха преследования. До нашей деревни я добрался только через неделю. Поскольку мне приходилось выбирать окольные пути, я не раз плутал, сбившись с дороги. Но в конце концов впереди показался родительский дом. После всего, что я успел сотворить, мне было боязно даже проходить мимо него до наступления вечера.
Поневоле пришлось стучаться в дом к моему старому доброму торпарю, где меня в моем изящном наряде никто не узнал, даже Майя поначалу не поняла, кто я, но потом воскликнула:
– Батюшки, да никак это Лассе! Господи боже мой, до чего ты хорош собой!
Торпарь с женой были поражены не меньше дочери. Майя заявила, что мне больше не следует носить мужское платье. Словом, встретили меня радушно, хозяевам не терпелось услышать про мои приключения. Но изнуренный голодом и жаждой, я нуждался прежде всего в пище и водке, мне было не до рассказов. Последняя была добыта, причем Майя купила ее у моих же собственных родителей. На мой вопрос, вспоминают ли меня дома, мне ответили, что там решили, будто я записался в солдаты где-то в Стокгольме, однако это был всего лишь слух. Мне рассказали, что каждый раз при упоминании моего имени матушка горько плакала, и, услышав это, я тоже не сдержал слез. Не один раз я мечтал, чтобы она заключила меня в свои нежные объятия! Увы, судьба отказала мне во всем! А Майя продолжала рассказывать, что матушка после моего побега день ото дня чахла и говорила, что предпочла бы лечь в могилу, нежели увидеть меня приговоренным к наказанию и обреченным на бесчестье. Это меня опечалило. Детская любовь к матери еще жила в моем неприкаянном сердце. Я стремился к матушке всей душой. Поэтому мы с Майей в один из вечеров отправились к дому, где прошло мое детство, мне хотелось хотя бы в окне увидеть дорогой моему сердцу силуэт. Вот матушка приблизилась к окну. Мучительная тревога о блудном сыне не оставила ни кровинки на ее лице. Я с трудом подавил горестный крик: «Матушка, не проклинай своего несчастного сына!» Мне хотелось припасть к окну, я было рванулся к нему, но Майя вовремя меня остановила, и мы вернулись в дом торпаря.
С Майей стали мы самыми задушевными друзьями, и она, по ее словам, ни за что не хотела бы со мной расстаться.
Со временем волосы мои отросли, и я заказал моему славному другу-кузнецу изготовить щипцы для завивки локонов. Теперь от меня,