Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

К тому времени я уже забыл о времени, несмотря на то что мы еще не дошли до сути причины моей встречи. Я слушал историю, которую и без того слышал сто раз от ста разных людей за долгие месяцы моего предыдущего пребывания на Кубе. Историю, опубликованную в десятках книг, многие из которых я читал. Но из уст ее главного героя, без микрофонов, без камер, без зрителей, ждущих актера, она превращалась в другую историю.

Фидель увлекся собственным повествованием, жестикулировал и делал знаки, чертил воображаемые линии в воздухе или реальные на той тонкой льняной скатерти, открыто смеялся или менял интонации, когда речь заходила о тех, кого уже не было.

Это был не тот самый человек, которого я видел несколько раз на Площади Революции. Точнее, он был и не был им. Это был не Фидель, увещевающий толпы, терпеливо объясняющий миллионам людей, как экономить воду, не внушительный вожак, обвиняющий в попытках играть с достоинством Кубы и указующий пальцем на Майами или Вашингтон, не соблазнитель журналистов и «прогрессивных» поэтов, не человек с железной рукой, подавляющий оппозицию, не партизанский лидер, смотрящий вдаль, но способный, однако, указать на точный камень, на который поставить пулемет для засады, и уж тем более не гордый кубинец, считающий, что они являются изобретателями партизанской войны и революции.

Здесь, за этим столом, экспроприированным у какого-то напуганного буржуа, сбежавшего, наверное, в Майами, этот человек — прошедший через всё: преследования, тюрьмы, пытки, изгнание, высадку, обернувшуюся кораблекрушением, партизанскую войну, покушения, атомные угрозы и находившийся на вершине власти со всеми вытекающими последствиями ее осуществления, — казалось, говорил с товарищем, с равным, который шёл чуть позади, но которому в любом случае предстояло пройти свой собственный путь. Разумеется, в его позиции присутствовал патернализм, наполовину из-за его собственной личности, наполовину как результат его деяний.

И вот, наконец, когда ночь уже галопом приближала нас к рассвету, мы перешли к самой сути.

Мы хотели проходить подготовку на Кубе, — объяснил я, — или, в крайнем случае, чтобы инструктор приехал в Аргентину.

Фидель пришел на ужин, чтобы сказать «нет».

Для меня было очень важно и достойно отметить тот факт, что он не послал никого сказать «нет», а лично взял на себя миссию дать этот ответ.

К тому времени я уже был уверен, что так и будет, просто потому, что — если бы он согласился — не было бы времени уладить детали.

«У Кубы очень четкая международная политика. Мы не можем тренировать вооруженные группы при правительстве, с которым поддерживаем хорошие отношения. Сближение с Аргентиной — это трещина в блокаде, и это важно не только для Кубы, но и для всех революционеров».

Его присутствие, его ясное объяснение своей позиции, но почти с оттенком извинения, подразумевало большое уважение к нашей партии и нашему проекту.

И кроме того, в его глазах, в тоне его голоса и на его лице, мне казалось, я уловил, хоть и едва заметно, напряжение между главой кубинского государства и революционером.

«Разумеется, у нас с вами и со всеми революционерами сохраняются прежние политические отношения, от партии к партии».

Голова, которая должна была сказать «нет», — и для этого было более чем достаточно разумных аргументов — и сердце, которое желало бы сказать «да».

Но расколот был не только он. Я тоже чувствовал напряжение между верностью моей представительской миссии, выполнением коллективных решений Политического бюро Революционной партии трудящихся — в которых я также был убежденным автором — и моими собственными чувствами и размышлениями, рождавшимися из этой беседы.

Затем мы перешли к международной политике, и, как член партии, я ясно изложил ему те взгляды, в которых мы расходились с кубинской внешней политикой. И тут вновь проявилось дарование Фиделя к убеждению. Он не проявил раздражения из-за наших критических замечаний, а скорее — снисходительность. Он знал, что, в отличие от аргентинской компартии по отношению к Москве — и теперь к Кубе, — мы ревниво оберегали свою политическую независимость. Он перешёл к объяснению своих доводов. Было одно интересное различие. Когда дело касалось коллектива Революции — включая, разумеется, и его самого, — он отвечал, ссылаясь на процесс обучения; но когда это касалось лично его, можно было заметить две реакции: удивление по поводу того, что, возможно, было непривычным (надо было быть аргентинцем и из ПРТ, чтобы осмелиться сделать замечание Фиделю), и уязвлённое самолюбие.

Тем не менее его талант к убеждению был сокрушительным. Тем более если учесть, что его отрицательный ответ — теперь, с дистанции времени, — был именно тем, что Куба как государство и как правительство должна была сделать. Следует признать, что в рамках той логики Фидель был прав.

В конце концов, я чувствовал, что моя твёрдость как представителя ПРТ колеблется — как из-за невыразимой силы убеждения Фиделя, так и потому, что мои доводы рассыпались, — хотя я всё ещё не понимал, что логика государства — это не логика революции. Однако я был уполномоченным представителем и остался верен полученному поручению, хотя в какой-то момент уступил — почти как бросая полотенце — в вопросе позиции Кубы по отношению к правительствам или военным группам, которых они считали прогрессивными и антиимпериалистическими (Перу, Панама, часть Боливии и другие):

— Команданте, в этом пункте вы меня убедили. И я постараюсь убедить своих товарищей.

Он поднялся во весь рост своей огромной человеческой фигуры. Я последовал его примеру. Мы простились объятием.

Фидель Кастро, более сорока лет возглавлявший Кубу, — возможно, самый выдающийся человек, живущий во второй половине XX века. Его фигура вызывает не только ненависть правых и «слабонервных» центристов, но и ожесточённые споры на левом фланге и даже среди представителей новой радикальности. Его талант и энергия неоспоримы; и можно даже поручиться за его добрые намерения, хотя при этом очевидна его неспособность — общая для всех вождей — оставить после себя коллективное наследие. И уже есть более чем достаточно причин полагать, что такого наследия не существует, что оно было бы противоречием. Власть — это упражнение, противоположное свободе. Ни в какой логике — тем более в логике либертарного мышления — нельзя вообразить, что один человек способен осуществлять абсолютную власть на протяжении полувека во имя, собственно, человеческого освобождения. А Фидель, как главнокомандующий вооружёнными силами Кубы, генеральный секретарь Коммунистической партии Кубы и президент Республики Куба, действует в царстве необходимости, которая, как мы знаем, имеет лик еретика. Сколько ересей можно совершить во имя необходимости — не предмет этого воспоминания. В любом случае, первый пленник