Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

В тот вечер 4 января 1974 года я узнал двух персонажей: главнокомандующего доктора Фиделя Кастро Руса, главу государства, прикованного к «да» власти, и товарища Фиделя, который в тот момент задушил своё либертарное желание, произнеся то «нет». Очень отличное от того могучего «нет», которое он бросил, когда шёл по улицам Гаваны, только что став юристом, «без гроша и без сигары»; того самого стремления, ради верности которому он бросился в авантюру вторжения на Кубу в 1958 году с горсткой романтиков, осмелившись бросить вызов лицу еретика — необходимости.

Поездка в Северную Корею состоялась неожиданно. Правда, я предпринимал шаги в посольстве Кореи в Гаване. Но в тот момент представитель Ким Ир Сена проигнорировал меня «олимпийски».

Наш главный интерес заключался в том, чтобы добиться там военной подготовки для ЭРП, что мы считали необходимым для продолжения борьбы против диктатуры в Аргентине.

Приглашение получил Роберто Гевара осенью 1978 года, когда мы находились в Мадриде. Оно было адресовано «генеральному секретарю почтенной Революционной рабочей партии Аргентины» и сопровождалось двумя билетами Мадрид — Прага, практически на следующий день. Тогда я подумал, что это приглашение — результат тех шагов, предпринятых в Гаване несколькими месяцами ранее.

Мы с Роберто в спешке собрали чемоданы. Фигура речи — ведь у меня был «приличный» чемодан, а у моего товарища — лишь почти ручная сумка.

Прибыв в Прагу, мы никого не нашли в аэропорту и не захотели проходить таможенные формальности без контактов; поэтому устроились в баре международного сектора.

Единственные люди, которых мы знали в чешской столице, были сотрудники кубинского посольства. Мы позвонили им по телефону. Но там не только ничего не знали об этой поездке, но и отношения с корейцами были, мягко говоря, недружелюбные (Куба всё ещё находилась в периоде наибольшей интеграции с СССР).

После нескольких часов ожидания в баре я услышал, что меня вызывают по громкоговорителю. Затем мы встретились с представителем Кореи, который не говорил по-испански. Однако благодаря английскому Роберто и английскому корейца можно было построить великолепный международный жаргон, почти непонятный. Тем не менее с помощью ломаных фраз на языке Бэкона, приправленных французским, каплей итальянского и бумагами, мы поняли, что кореец передаёт нам пару билетов до Москвы, где нас должен был ждать другой представитель Северной Кореи.

Вылететь из Праги мы вылетели. Проблема возникла по прибытии в Москву.

Там нас тоже никто не ждал, и когда большинство пассажиров прошло паспортный контроль, нас осталось человек пять, кто не прошёл.

Тогда появилась сержант (по крайней мере, так казалось) и начала обращаться к группе по-русски, затем по-английски. Её английский был хорош, но проблема была в том, что английский Роберто оставался плохим.

Сержантка настойчиво допрашивала. Нас ни не выгоняли, ни не пропускали. Наконец, нас отвели к автобусу. Сев, мы направились в Москву, которая находится от аэропорта (как и должно быть во всех цивилизованных странах) не менее чем в пятидесяти километрах.

Когда я поставил ногу на подножку, чтобы выйти, и почувствовал холодок русской ночи, я увидел сбоку, на посту, солдата Красной армии. Это был первый раз, когда я видел настоящего — стоящего смирно, с АК и красной звездой на шапке. Я испытал огромное волнение, ведь этот солдат символизировал для меня ту армию, которая разрушила тысячелетний проект фашистского порядка. В то же время я видел в этом простом солдате неотвратимость социализма — социализма дефектного и больного, деспотического, жестокого и даже кровавого, это правда, но тогда мы всё ещё считали его реформируемым и оплотом нашей борьбы. Я чувствовал себя в тылу мировой революции.

Мы с Роберто прибыли прямо в простой, но удобный отель, где жестами нам указали нашу комнату.

Потом спустились в вестибюль. Сквозь стёкла дверей смутно виднелась Москва, Мекка коммунистов. Но когда мы попытались выйти, чтобы вдохнуть воздух столицы Советского Союза, вежливый охранник дал понять, что этого делать нельзя.

В конце концов, мы поняли, что дело в том, что у нас не было визы для въезда в СССР и что раздражение сержантки в аэропорту было направлено не на нас, а на бездельника, отправившего нас из Праги без въездной визы. Таким образом, мы находились под задержанием в ожидании разрешения формальностей.

Мы с Роберто обсуждали этот факт с удивлением, потому что насколько мы знали о поездках и визах — а знали мы немало, — это был уникальный случай в мире. В других странах люди без визы оставались в международной зоне аэропорта, без всяких удобств и ели кое-что, если им везло, что там был киоск или ресторан. А мы, напротив, находились в отеле с кроватью, ванной и едой (двойной едой, как я вскоре расскажу). Деталь, что я путешествовал с фальшивым паспортом, нас совершенно не тревожила.

В отеле, каким бы удобным он ни был, особо заняться нечем, поэтому мы вернулись в комнату. Через некоторое время постучали в дверь, и приветливая горничная сказала, что ужин подан. Мы тут же вспомнили, что умираем с голоду.

Мы сразу спустились в обеденный зал и с приветливыми жестами сели за круглый стол вместе ещё с полдюжиной едоков. Нам ничего не оставалось, кроме как есть и разговаривать между собой, потому что шесть наших соседей говорили на разных языках.

Сытые после сытной еды и русского пива — ни лучше, ни хуже других, — мы почувствовали себя бодрее, готовые ждать нашу неизвестную судьбу: возвращение в Прагу или поездку в Корею.

Наконец, мы встали из-за стола и пошли в вестибюль. Но что мы там делали? Москва едва угадывалась во тьме, мы не могли ни с кем поговорить, тем более читать газеты и журналы с кириллическими буквами и малым количеством фотографий, так что снова вернулись в комнату.

Через некоторое время снова стук в дверь. Но на этот раз горничная была другая (эта — немного сердитая). Она приказала спуститься в столовую, потому что, по её словам, настала наша очередь. Роберто сказал, что нас уже обслужили, но девушка посмотрела в свою ведомость и настояла: «Нет, нет, ди́ннер ю!» Роберто, человек обычно спокойный (и остаётся им), хотя иногда у него «слетали птицы», слегка рассердился. Я попытался улыбнуться как можно шире и, говоря «товарищ», схватился за живот обеими руками. Но лёгкость в обаянии никогда не была моей сильной стороной, а служащая, в свою очередь, проявила мало воображения. Мы поняли,