Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Нас спасли корейцы, потому что когда мы садились за стол — на этот раз среди других пяти людей, вероятно, из пяти разных стран, — пришёл чиновник и отвёл нас к представителям посольства Северной Кореи. Те, наконец, выдали нам визы для пребывания в Москве и билеты для продолжения пути на следующий день в Пхеньян. Тем временем нас разместили в гостинице «Россия», на тот момент одной из лучших в Москве, и мы остались свободны, ожидая вылета.

Уже спускалась ночь, и москвичи, казалось, спешили по домам.

У Роберто был контакт в Москве — советский геварист, занимавшийся общественными науками: Кива Майданик.

Мы взяли такси. Водителю мы показали бумажку с адресом, и он помчался по «проспектам» Москвы в сторону пригородов. СССР экономил энергию, и город был слабо освещён, так что в тот момент мы не могли рассмотреть почти ничего.

Мы прибыли к одному из тех градостроительных чудовищ, которые породила малокреативная архитектура 60-х годов, распространённая по всему миру — как капиталистическому, так и социалистическому, — с её марсианскими обозначениями: «Блок B, пункт C, Башня 3, этаж 204, секция II, кв. 5 H, зелёный справа», вместо такого мудрого старого испанского способа, каким мы пользовались в Аргентине: улица и номер. Если к этому «лабиринту» добавить незнание языка — включая кириллический алфавит, — найти нужную квартиру было невозможно. Но русские в этом отношении похожи на итальянцев, и, словно чтобы доказать мне смелость этого утверждения, водитель вышел из машины, тщательно её закрыл и, проявив полнейшее усердие, прошёл с нами больше двухсот метров по запутанным кварталам, чтобы показать место.

Ночь уже была в разгаре. Ни души вокруг.

Мы поднялись на второй этаж и постучали в дверь. Изнутри послышался низкий голос, который, как мы догадались, спросил:

— Кто там?

Мы посмотрели друг на друга. Кто мы такие? И вдобавок как это сказать. После секунд колебания Роберто сказал:

— Гевара.

Но голос за дверью понял ещё меньше, чем мы, и повторил вопрос. Мы почувствовали, что это старик. Тогда Роберто произнёс, по слогам:

— Ма-и-да-ник, Ки-ва Ма-и-да-ник.

С другой стороны произнесли:

— Майданик? — с вопросительной интонацией, как будто говоря: «Майданик — это я». И сразу Роберто ответил:

— Гевара.

Дверь приоткрылась, но с цепочкой безопасности. Тогда из полумрака два живых глаза уставились на лицо Роберто, и голос повторил с изумлением:

— Гевара? Гевара?

Человек закрыл дверь, снял цепочку и открыл её полностью. В свете прихожей появилась фигура типичной русской «матушки». Не как из Толстого, Чехова или фильма о Великой Отечественной войне. Невысокая, прямая, с совершенно седыми волосами, без возраста, она смотрела — не веря — на Роберто.

Было очевидно, что в одно мгновение старушка узнала родственные черты Че. Тогда, с большим воодушевлением, пригласила нас войти. Сначала она обняла Роберто, тут же закрыла дверь и обняла меня, при этом говоря кучу непонятных для нас слов, в крайней степени взволнованная.

Странная и беспомощная была наша ситуация. Вот мы, в столице социализма, перед нами — верная представительница этого народа, этой культуры, которая поразила человечество своими революционными подвигами, героизмом в сопротивлении германской империи, своей плеядой классиков — писателей, которые, как и в Латинской Америке, показывали относительную независимость искусства от технологического развития, — и мы не могли ни сказать, ни понять ни слова!

Не чувствовала ли старушка чего-то похожего? Ведь она тоже не знала, что с нами делать. Она не сводила глаз с Роберто. Вероятно, догадалась, что он брат Че.

Вдруг, будто что-то вспомнив, она повела нас в другую комнату. Там, на одной из стен, висел большой портрет Че, а внизу — русские религиозные иконы. Что-то вроде православного христианского алтаря, посвящённого легендарному латиноамериканскому коммунисту, в доме матери советского коммуниста. Реализм магический, по-колумбийски? Аргентинский сюрреализм? В любом случае, этот алтарь не имел ничего общего с социалистическим реализмом.

Мои чувства были противоречивыми: с одной стороны, я был тронут этой старушкой, с другой — не смог избежать скептического размышления. Помню, я подумал: «Семьдесят лет социализма, массовая грамотность и распространение Академий наук, и, однако, чёрт побери, мифическая иконография обладает большей силой и творческой энергией, чем бюрократическая рациональность, которую мы только что испытали в аэропорту. Если у русского коммунизма и остался шанс на возрождение, то вот он — здесь, в этих неожиданных резервах, а не в диктатуре науки или партии».

Потом хозяйка показала нам витрину с бутылками из разных стран: писко, ром, тростниковая водка, виски, коньяк, — и угостила нас не чем иным, как одним из лучших мексиканских текил, трофеем из путешествия её сына, который, как настоящий русский, умел ценить лучший крепкий напиток Америки. Наконец, нам удалось объяснить, что мы ищем Киву, и она позвонила ему по телефону.

С Кивой на линии всё прояснилось (и затем решилось). Тогда мы узнали, что он жил на другом конце города и давал иностранцам адрес своей матери, чтобы избежать преследования КГБ. Мы сказали ему, что немедленно возьмём такси, но он ответил, что такси — это «признак отсталости», что в Москве есть метро — дешевле, безопаснее и быстрее. В том, что безопаснее, у нас не осталось сомнений, учитывая поездочку, которую мы уже пережили. Кива объяснил нам, как добраться, и попросил мать написать по-русски названия станций, где нужно было делать пересадки.

Тем временем старушка не могла оправиться от волнения. Очевидно, она обожала Че. Было видно, что она хотела бы приютить нас в своей маленькой пенсионерской квартире, подержать несколько дней и «поболтать» до изнеможения.

(На протяжении жизни я бывал во множестве стран, где разница между их языками и моим мешала мне установить глубокий, интересный или просто приятный контакт с их жителями, но, думаю, из всех этих случаев именно этот, который сейчас вспоминает моя память, был тем, когда я сильнее всего сожалел о языковом барьере. Пятнадцать лет спустя, уже в девяностых, во вторую встречу с Кивой в Буэнос-Айресе — он сопровождал Горбачёва, — он сказал мне так: «Мама передаёт привет».)

Мы попрощались со старушкой и вышли из «лабиринта». Сели в московское метро, которое — помимо «русофилии» аргентинских коммунистов, не устававших его восхвалять, — действительно было в те времена одним из лучших в мире, поскольку сочетало техническую рациональность с удобством и красотой станций. Галерея искусства — каждая из них. Можно было спорить о художественном вкусе, без сомнения, о невыносимом «социалистическом реализме»; однако этот реализм был предпочтительнее визуального