Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста - Луис Маттини

Доброжелательность и готовность москвичей — которые в своём умении указывать дорогу иностранцу казались нам скорее итальянцами (или испанцами), чем русскими, — облегчили все пересадки, и наконец мы добрались до станции, указанной Кивой.

В вестибюле нас ждал русский. И очень русский — достойный сын той самой матушки: симпатичный, живой и разговорчивый, к тому же обладавший замечательным чувством юмора и безупречным знанием испанского языка. Специалист по Латинской Америке.

Кива оказался великолепным хозяином.

Была почти полночь, когда мы приехали к Киве. Скромная квартира для сотрудника Академии наук. Кива сразу приготовил типичный русский чай, поданный в стаканах с подстаканниками — очень китчевыми (они сразу напомнили мне те, что вошли в моду в моём детстве в Аргентине времён государства всеобщего благосостояния). Он подал закуски, среди которых были восхитительные маринованные баклажаны. Но, к сожалению, без водки. (Может быть, хорошо укомплектованный бар в доме матери был частью «конспиративной» деятельности Кивы?)

Тепло Кивы и простота обстановки сразу заставили нас почувствовать себя как дома, словно мы разговаривали с товарищем по партии, которого давно не видели.

Времени у нас было мало, а тем, которые мы хотели обсудить, — целая лавина. Не могу сейчас сказать, кто кого «выжимал» больше. Кива, очень заинтересованный в деталях жизни Че, которые только Роберто — как брат — мог ему рассказать, и также в нашем политическом видении, охватывавшем всю сложную международную ситуацию. Мы же, впервые оказавшись в Советском Союзе, сидели перед русским, откровенно бунтарским, «левым оппозиционером», дерзким и оптимистичным, который не был ни партийным бюрократом, ни дипломатом.

Мы рассказали Киве, что едем в Корею, куда нас пригласили, не совсем понимая зачем. Всё, что мы знали, — это что речь шла о каком-то международном семинаре по «идее чучхе» (см. «Идея чучхе…»), о которой мы не имели ни малейшего представления. Но мы не были уверены, стоит ли продолжать путь, опасаясь попасть в одну из позиций, разделявших социалистический мир: просоветскую, прокитайскую, проалбанскую и т. д.

Русский немного пошутил над претензиями Ким Ир Сена и его «чучхе», которое не было не чем иным, как «марксизмом по-корейски» с культом личности. Он сказал, что русские испытали этот культ на собственной шкуре и что его повторение во всех революциях, похоже, является своего рода детской болезнью. Он развеял наши сомнения и посоветовал участвовать, воспользовавшись возможностью осудить аргентинскую диктатуру и не втягиваясь в конфликты между социалистическими странами, подняв антиимпериалистические знамена.

На рассвете Кива проводил нас до метро, чтобы мы вернулись в отель, ведь самолёт должен был вылететь через несколько часов. Прощаясь, мы пообещали остаться на два дня в Москве на обратном пути. (Сейчас у меня ясно встаёт перед глазами образ русского, машущего фуражкой на перроне.)

Спустя несколько часов Роберто и я сели на самолёт из Москвы во Владивосток, который мы окрестили «молочником», потому что он останавливался везде и напомнил нам те аргентинские поезда из нашего детства, которые собирали молоко на всех станциях.

И как говорится, «обещание — долг», по возвращении, вновь разместившись в гостинице «Россия», мы позвонили Киве. Мы хотели увидеть его немедленно, чтобы максимально использовать время. Русский, как всегда, удивительный, сказал нам, что мы не осознаём, что пересекли более восьми часовых поясов, и необходимо восстановить силы, иначе можно заболеть. (Тогда мы осознали, что пересечь только Советский Союз — это вдвое большее расстояние, чем между Америкой и Европой.) И он заставил нас поспать после обеда. Затем пришёл за нами, и втроём мы долго гуляли при дневном свете по Москве, полной активности.

Кива был феноменален как экскурсовод. Он говорил без остановки обо всех темах, которые нас интересовали: марксизм, революция, русские, и при этом вплетал свои комментарии о вещах, которые мы видели: искусство, культура, повседневная жизнь, бюрократия, история. То есть он говорил как бы на двух уровнях, которые не перекрывались, а гармонично и плавно переплетались. Всё это было приправлено юмором, достойным Кино.

В какой-то момент мы собирались перейти через проспект, и я заметил красный свет светофора и остановил этого неуёмного и несравненного говоруна, чтобы мы остановились. Он сделал это — как и мы — и расхохотался, прежде чем сказать: «Вы думаете, что находитесь в Швейцарии, и хотите лишить меня национального вида спорта русских: переходить улицу на красный свет. На самом деле это способ восставать против установленного порядка».

Потом мы снова спустились в метро. Заметив моё лёгкое любопытство по поводу турникета — у него была какая-то гибкая планка, которая резко выскакивала, преграждая путь тем, кто не опустил жетон (или билет, уже не помню), — Кива поспешил рассказать нам, что электронная система часто давала сбои и срабатывала без причины, ударяя людей на уровне паха, и что советские мужчины спорили о том, после какого количества ударов возникает риск импотенции. И, обращаясь ко мне, добавил: «Вы думали, что социализм уничтожает мужские предрассудки?» Смех Роберто разнёсся по тихой станции. Прохожие смотрели удивлённо, но как будто хотели разделить веселье. Тогда, на той станции метро, я понял, что та идеальная, упорядоченная, стерильная, асексуальная, серьёзная и дисциплинированная Москва — о которой говорили многие коммунисты — не существовала. Я провёл в этом городе всего несколько часов, но уже имел очень осязаемое ощущение, что он и его жители оставались очень человечными, вопреки партии и даже КГБ.

Мы снова вышли на улицу и пошли, пошли…

С таким великолепным хозяином наша прогулка не была туристической: это было путешествие по жизни этого города.

Вдруг мы оказались перед мавзолеем Ленина, с его вечной очередью людей. Кива спросил нас, без особого энтузиазма, хотим ли мы войти, и я решительно ответил, что нет, что мне станет плохо, потому что в тот же миг я вспомнил мольбы Крупской, жены Ленина, которая решительно возражала на заседании ЦК против бальзамирования вождя большевиков.

«Это предательство Ленина», — сказал я, что она тогда сказала. Русский посмотрел на меня, и я, как мне показалось, уловил глубокую грусть в глубине его голубых глаз.

«Постарайтесь не сделать того же в Латинской Америке с Че, если когда-нибудь найдут его тело», — сказал он мне в ответ. И закончил: «Ленина убили, когда превратили его в бронзу».

Наш самолёт ждать не будет, и, к нашему сожалению, нам пришлось попрощаться с этим русским, чьё человеческое тепло заставило нас вновь понять, что Земля круглая, без естественных границ и без «верхов», место, где отношения между людьми преодолевают все препятствия.