Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

* * *

Каждую ночь она просыпалась от собственного крика. Тело, охваченное дрожью, билось в конвульсиях, терзаемое ужасными кошмарами. Феликс гладил ее, шептал слова утешения, убаюкивал, пытаясь вернуть ее в объятья сна. Но боль, въевшаяся в кости и мышцы, пульсировала, словно назойливый сигнал к перекличке, пронзая до самого нутра. Он вновь и вновь молил ее уснуть, но сон не шел. Тревога росла, ведь она ни разу не встретила в лазарете Эстер. Конечно, наставница могла быстро поправиться и уже вернуться на фабрику, но это объяснение казалось Джини маловероятным. Она лежала в лазарете уже неделю – видимо, Феликс отметил в ее карте более серьезные увечья, чтобы дать ей больше времени на восстановление.

Как-то раз, когда Феликс был поглощен заботой о других пациентах, в палату Джини вошла Галина, неся в руках свою пайку хлеба.

– Уф. Бюттнер сказал мне, что ты выглядишь хуже, чем прежде. Я сперва не поверила, но теперь вижу, что он прав, – Галина сухо рассмеялась.

Джини с тревогой оглядела свое тело. Да, на коже проступали зловещие сине-черные пятна. Правда, Феликс, когда был с ней, ее внешний вид никак не комментировал.

– Живого места на тебе не осталось! Боже милостивый, твое лицо… Опухло, раздулось, а цвет… Просто ужас.

– Спасибо за комплимент, – проворчала Джини.

Галина, небрежно бросив хлеб Джини, наблюдала, как та с жадностью набросилась на кусок. Жуя, сквозь набитый рот, она пробормотала слова благодарности.

– Да не за что. Но оставим твой внешний вид. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Только честно, – в словах Галины мелькнуло что-то похожее на сочувствие. – Я своему брату не доверяю, слишком уж он носится с тобой. Так что решила справиться сама.

Джини невольно улыбнулась. Неужели Галина пытается быть милой?

– Понемногу становится легче. Но все еще больно… И спасибо за хлеб, я правда очень благодарна, – ответила Джини как можно более дружелюбно.

Она подумала о наставлении Феликса: однажды вечером, когда они лежали бок о бок на узкой больничной койке, он посоветовал Джини быть поласковее с Галиной. Она права, им надо поддерживать с ней хорошие отношения, чтобы Бюттнер продолжал благоволить им. Однажды этот нацист уже спас жизнь Джини, и Феликс верил, что он сделает это снова, если потребуется. Бюттнер рисковал многим, чтобы вырвать ее из лап смерти, и было бы непозволительной глупостью пренебрегать этой возможностью.

Хоть это было непросто, Джини постаралась выдавить из себя искреннюю улыбку. Галина в ответ только фыркнула.

– Ой, не надо меня обманывать. Ты прекрасно знаешь, что я здесь только из-за Феликса. На самом деле мне совершенно безразлично, что с тобой происходит.

– Как мило, – сухо отозвалась Джини.

– Так вот, я люблю своего брата. Мы всегда были близки, и он всю жизнь обо мне заботился. Но теперь, по какой-то непонятной мне причине, он любит тебя и попросил присмотреть за тобой. Вот я и присматриваю. Так что не думай, что это из любви к тебе. Все только ради моего брата. Понятно?

– Первого предложения было вполне достаточно. Необязательно было продолжать. Мне все предельно ясно, – ответила Джини, закатив глаза.

Теперь, по крайней мере, они честно обсудили взаимную неприязнь. Хотя Галина, похоже, не собиралась останавливаться. Она еще не высказала всего, что у нее накипело.

– Так вот, больше никаких глупостей! Как можно было опоздать на перекличку? Это же верх идиотизма!

– Погоди! Я тут ни при чем! Все из-за того тупого нациста! Он специально нас задержал. Не надо винить меня в том, что меня же и избили.

– Неважно. Просто будь осторожнее. Ты не видела Феликса, пока лежала без сознания. Он… На него смотреть было страшно! Чуть с ума не сошел. Я не хочу, чтобы он снова так страдал. Так что, прошу тебя, довольно глупостей.

– Ясно, – резко ответила Джини.

Галина, вздохнув, поднялась. Джини проводила ее взглядом и заметила Бюттнера, стоявшего в углу комнаты. Они склонили головы друг к другу и зашептались.

Вздохнув, Джини откинулась на подушку. Как же все это абсурдно. Чья любовь переживет эту войну – ее с Феликсом или Галины с Бюттнером? А может, не так уж важно, кто из них уцелеет, главное – что такая любовь существует? Ведь если нацист смог полюбить еврейку, значит, у мира еще есть надежда на спасение.

* * *

Джини больше не могла оставаться в лазарете, но, несмотря на это, Феликс продолжал заботиться о ее выздоровлении. Каждый вечер она тайком пробиралась в его комнату, где он бережно обрабатывал ее раны. Хотя на самом деле единственным лекарством, в котором она нуждалась, была его близость.

Это было опасно. Если бы в бараке обнаружили ее отсутствие при перекличке, последствия были бы непредсказуемы. Но любовь действительно оказалась сильнее страха.

Каждую ночь она проводила с Феликсом в лазарете, гадая, знает ли об этом Бюттнер. Он стал чаще попадаться ей на глаза, иногда даже появлялся на фабрике. Но если он и догадывался об их тайне, то не подавал виду. Чаще всего он даже не смотрел на Джини, но его молчаливое присутствие действовало успокаивающе. Порой, проходя мимо, он успевал украдкой ей подмигнуть.

Позже Феликс рассказал, как Бюттнер спас ее: нашел, доставил в лазарет и обеспечил чистой водой. Галина же напоминала об этом при каждой встрече, подчеркивая, что Джини обязана помнить, какому риску подверг себя Бюттнер, и жить так, чтобы его усилия не пропали даром.

Встав на ноги, Джини вернулась к своей работе. Тачки с дровами и трупами приходилось таскать все чаще. Тело еще ныло от побоев, любое движение отзывалось мучительной болью. Каждый раз, нагибаясь и поднимая что-нибудь с земли, она сжимала зубы, чтоб не застонать. Она отчаянно боролась с ужасными воспоминаниями о том чудовищном избиении, но боль не давала забыть об этом ни на мгновенье.

Больше всего на свете она ненавидела таскать трупы. Феликс пытался научить ее отстраняться, видеть в мертвеце лишь материю, напоминать себе, что это уже не человек, что душа уже давно покинула эту оболочку. Но Джини не могла. Она видела лица, и жуткие образы преследовали ее по ночам. Открытые глаза, распахнутые рты, в которые бесцеремонно забирались насекомые. Обезображенные кровью, изуродованные пытками – их едва можно было назвать человеческими телами. Феликс просил Джини не думать об их прошлой жизни, ведь теперь они лишь мертвая материя. Но она не могла отмахнуться от этих мыслей, продолжая нести груз жестокой реальности, усеянной бесчисленными бездыханными телами. Отвращение вызывали эти изувеченные конечности,