Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

– Что? Ты про кого?

– Ну, тот, который совершенно случайно всегда оказывается рядом, когда ты подходишь за грузом.

– Регина, он же там работает.

– Да, но мой груз он никогда не подхватывает. Слишком занят твоим.

Джини на мгновение задумалась. Если бы Галина заметила такое, устроила бы целое представление.

– Знаешь, меня это не волнует. Я замужем.

– Ты?! Погоди-ка, а сколько тебе лет? Я думала, тебе лет двенадцать.

– Очень смешно. Нет, я уже взрослая. Мы с Феликсом поженились еще в гетто.

– А он… – Регина осеклась, встретив пронзительный взгляд Джини.

– Нет, он жив. Нас увезли, а он остался в Плашове, работает в лазарете. Еще он музыкант, и нацисты его очень ценят. С ним все хорошо. Просто нас разлучили, но это временно. Уверена, что мы скоро будем вместе. К тому же он…

– Все в порядке, Юджиния. Конечно, ты права. С ним определенно все в порядке.

Джини посмотрела на Регину и беспомощно улыбнулась.

– В любом случае теперь я знаю, что отвечать, если кто-нибудь спросит. Прикрою тебя, не волнуйся, – бодро заявила Регина.

Джини вскинула брови и шагнула за ней в очередь, выстроившуюся перед последним товарным вагоном.

– Изрядно его загрузили, – вздохнула Регина.

– О да, повеселимся от души.

– Да ладно тебе. Хотя, знаешь? Ты права, это правильный, совсем взрослый настрой. Может, тебе стоит почаще говорить о своем муже? – Регина подхватила доставшуюся ей коробку.

Джини рассмеялась. Парень, который нагружал ее рулонами резины, удивленно взглянул на нее. Шагая к фабрике, она старалась не думать о семье и Феликсе – боль от разлуки была слишком острой. Но нужно было жить дальше.

Жизнь не остановилась. Теперь она была замужней женщиной, и это меняло многое. Конечно, она скучала по играм с Юреком и Халинкой, но вернуть детство было невозможно. Воспоминания оставались с ней – яркие, теплые – и придавали ей силы. В разгар рабочего дня Джини вдруг вспомнила, как каталась на коньках с отцом, смеялась над его пируэтами и училась новым движениям. Воспоминание было настолько ярким, словно лед катка по-прежнему искрился под ногами.

Когда рабочая смена закончилась, Джини мило улыбнулась парню на платформе. Она уже взяла Регину под руку, собираясь уходить, как вдруг услышала чей-то громкий кашель. Несколько рабочих прикуривали сигареты и махали им вслед.

– Если хотите, можете задержаться еще немного, – сказал один из них.

– Но станция ведь закрывается, – возразила Регина.

– Знаю, но лучше останьтесь.

Что-то в его тоне заставило Регину и Джини насторожиться. Неужели он задумал какую-то подлость? Обычно он был добр к ним. Джини оглядела мужчин и, не увидев в их взглядах ничего, кроме благожелательности, присела на ближайший ящик, притянув к себе Регину.

– Хорошо, немного посидим, – согласилась она.

– Вот и ладно. Вообще, у нас здесь довольно интересная компания.

– Поверим на слово, – ответила Джини.

Регина украдкой улыбнулась.

Они подождали, пока солнце начнет садиться, и теперь им стало не по себе. Возвращение после комендантского часа или переклички грозило серьезными неприятностями.

– Было очень приятно, но нам пора, – тихо объявила Джини, кивнув Регине.

Они поднялись, готовые уйти, но тут услышали резкий мужской голос, заставивший их отступить назад:

– Сегодня будет отбор.

Испугавшись, Джини посмотрела на Регину, затем обернулась на говорящего:

– Что? Откуда ты знаешь?

– Только что сообщили. Там опасно, вам лучше остаться здесь. Никто не заметит, а если спросят, скажем, что было много работы.

– Как скажете…

Джини нервно потерла руки. Она не знала, что за отбор сегодня будет, но по тону мужчины поняла, что все было очень серьезно. В этот момент она была благодарна за эту свою работу.

Она внимательно разглядывала мужчину, пытаясь понять, что побудило его быть таким любезным. Он продолжал играть в карты с остальными, время от времени закуривая очередную сигарету. Вдруг их взгляды встретились.

– Спасибо, – прошептала она.

Он слегка кивнул, выпустив облако дыма. Джини крепче сжала руку Регины и вздохнула. Они наблюдали за игрой, пока мужчина не подал знак, что им можно идти. По дороге в лагерь они шли, не оглядываясь, пока станция не скрылась из виду.

– Забавный парень. Должно быть, у него есть причина нас защищать. Так ведь, Юджиния?

– Не знаю. Может быть, еще остались хорошие люди. Он как иголка в стоге сена, – предположила Джини.

– Скорее, соломинка в стоге иголок. Но да, он удивительно мил.

Они переглянулись и рассмеялись.

* * *

Дни в лагере Аушвиц сплелись в серую, однообразную ленту. Каждое утро охранники будили узников сигналом, после которого все должны были немедленно выстроиться у бараков. Тех, кто опаздывал или не являлся, ждало избиение или смерть.

К счастью, Джини спала чутким сном, а старшая по блоку всегда следила, чтобы все были на ногах вовремя. После переклички заключенные отправлялись на работу под звуки оркестра, который каждое утро играл у ворот лагеря бравурные марши. Обычно Джини терпеть не могла такую музыку, но теперь это музыкальное сопровождение было для нее самой желанной частью всего дня.

В эти моменты она закрывала глаза и представляла Феликса. Его руки, словно бабочки, порхали над клавишами, вызывая восхищение даже у нацистов.

Как сильно ей хотелось быть рядом с ним… Но это была лишь несбыточная мечта. Лагерь окружал забор, опутанный колючей проволокой под напряжением, а дорогу на товарную станцию патрулировали бдительные эсэсовцы. Переклички проводились постоянно, и любое опоздание каралось смертью.

В бараки они возвращались поздно вечером. Поскольку заключенных в течение дня не кормили, к закату всех мучил ужасный голод. Устроившись в своих углах, они делили на троих буханку хлеба, запивая его отвратительной бурдой, которая по вкусу скорее напоминала воду, смешанную с землей.

Джини все больше ненавидела «приближенных». Эти привилегированные особы всегда умудрялись получить добавку супа, а потом торговались за него с другими заключенными. Джини терпеть не могла это варево, предпочитая выпрашивать чуть большую порцию хлеба, но удача ей редко улыбалась. Хлеб был на вес золота. Поэтому она довольствовалась своей жалкой третью буханки и глотком помоев, а потом как можно скорее забивалась в постель. Она старалась не замечать разговоров, закрывала глаза и просыпалась навстречу новому дню, к которому так и не могла привыкнуть.

Их постоянно пересчитывали, кричали на них. Перед сном Джини без конца шептала одну и ту же молитву: «Не дай мне проснуться». Но ее мольбы оставались неуслышанными. Лагерь был устроен так, чтобы человек умирал медленно – не сразу, а день за днем. Доходило до абсурда: некоторых заключенных, например, заставляли целыми днями просто стоять строем перед бараками. С каждым днем молитвы Джини становились все отчаяннее.

Однажды их в