Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли
Джини ненавидела эти сны, потому что пробуждение безжалостно возвращало ее в реальность, где эти счастливые картины становились лишь несбыточной мечтой.
Но еще страшнее были сны, в которых она снова и снова переживала собственную смерть. Никогда прежде она не умирала во сне. Теперь же почти не проходило ночи, чтобы нацисты не выслеживали ее и не убивали.
Самым ужасным было видеть одну и ту же смерть, повторяющуюся в разных обстоятельствах. Джини потеряла счет, сколько раз ей во сне простреливали грудь. Вот она играет с Халинкой – и вдруг солдат выламывает дверь и стреляет в нее в упор. Вот она бежит по школьному коридору, а из-за угла выскакивает безликий незнакомец и убивает ее. Вот сидит в кинотеатре рядом с Митеком, и нацист, вскочив с соседнего кресла, хладнокровно направляет револьвер ей в самое сердце.
Вариаций было бесчисленное множество, но финал всегда оставался одним и тем же: она видела себя со стороны – застывшую в ужасе, с открытым ртом и затуманенными болью глазами. Слышала глухой стук собственного тела, падающего на твердый пол, видела, как в последний раз поднимается и опускается грудь. И каждый раз, умирая во сне, она просыпалась, с болезненной ясностью ощущая зияющую пустоту там, где только что была рана.
Это было невыносимо, и со временем Джини стала бояться засыпать. Кошмары высасывали из нее жизнь, словно тяжелая, медленно прогрессирующая болезнь.
Однажды, собравшись с силами, она рассказала обо всем Галине. Джини была благодарна невестке: та выслушала ее молча, не перебивая и не пытаясь утешать, лишь изредка кивая, будто признавая сам факт ее боли. Когда рассказ закончился, Галина предложила поговорить с раввином.
Наступил очередной жаркий полдень. Джини, как обычно, лежала на кровати, свернувшись калачиком. Она почти задремала, когда дверь внезапно распахнулась.
– Юджиния! Он пришел, – в голосе Галины слышалось нетерпение.
С тяжелым вздохом Джини отбросила покрывало. Медленно опустила ноги на пол – одну, потом другую. С трудом дотащившись до кухни, она бессильно опустилась на стул. Галина и раввин все еще стояли в дверях.
– Простите, рабби Колер. Я прошу прощения за мою невестку. Она сейчас не в лучшем расположении духа, – съязвила Галина.
Джини, не поднимая глаз, сверлила взглядом столешницу.
– Все в порядке, дитя, – сказал раввин Колер, кивнув. – Вы нас извините?
Галина улыбнулась, но тут ее глаза расширились от удивления.
– О, вы имеете в виду?..
– Именно. Я бы хотел поговорить с Юджинией наедине.
Галина вскинула руки в знак капитуляции, бросила на Джини многозначительный взгляд и вышла, закрыв за собой дверь. Раввин сел за стол. Подперев подбородок рукой, он задумчиво посмотрел на Джини.
Она не поднимала глаз от стола, но ощущала на себе его взгляд. Минуты тянулись мучительно долго, и Джини гадала, когда же он начнет говорить. Когда прозвучит привычная проповедь – о благодарности Богу за спасенную жизнь, за каждый новый день, за то, что она выжила, тогда как миллионы погибли.
Наконец, не выдержав гнетущего молчания, она подняла глаза. Их взгляды встретились, и Джини шумно выдохнула.
– Я знаю, зачем вы здесь. И не думаю, что это поможет, – тихо сказала она.
– Неужели? И зачем же? – мягко спросил раввин.
Он сложил руки на столе. Джини вдруг почувствовала нестерпимое желание закричать, выплеснуть наружу свое горе и ярость, выставить его за дверь. Но не смогла. В его взгляде не было ни жалости, ни осуждения – только спокойное, внимательное присутствие. Он смотрел на нее не как на жертву, а просто как на человека. Джини помедлила, затем заговорила:
– Думаю, Галина уже все вам рассказала. Что я осталась одна. Что у меня больше нет сил. И что при всем этом я должна быть благодарна за жизнь, которая у меня есть. Ведь другие погибли, а я жива. Значит, я должна радоваться. Жить за них. Так ведь?
– Пожалуй, да, – спокойно ответил он.
Джини откинулась на спинку стула, ожидая продолжения. Сердце колотилось. Не выдержав, она резко сказала:
– Так скажите же. Все, что вы обычно говорите. Приступайте к своим… раввинским штучкам.
Он слегка усмехнулся.
– «Раввинские штучки» мне, конечно, по душе, – сказал он. – Но вы уже сами все сказали. У вас есть все основания жить дальше. Быть благодарной. Но вы словно ждете разрешения. Как будто кто-то должен приказать вам перестать горевать. А так не бывает.
Джини растерялась.
– Я… я не понимаю. Вы предлагаете просто выбрать счастье? – с горечью произнесла она. – Как будто это возможно.
Она вскочила и отошла к стене.
– Нет, – спокойно ответил раввин. – Это никогда не бывает просто. Наши чувства не всегда приходят сами. Иногда их приходится пробуждать. Мы идем в кино, чтобы отвлечься. Садимся за стол с другими людьми, чтобы почувствовать тепло. Решение жить – это только первый шаг. Дальше идут усилия. Маленькие, каждый день.
Он помолчал.
– Скажите, Юджиния… вы считаете себя жертвой?
Джини кивнула и снова села.
– Нет, – мягко сказал он. – Вы – выжившая. Да, вы потеряли почти все. Прошли через то, что невозможно вместить. Но никто не имеет права решать за вас, как вам жить с этим дальше. Вы не обязаны навсегда оставаться в этом горе.
Он наклонился чуть ближе.
– Вы словно живете сразу в двух временах, – сказал он. – Одно осталось там, где был голод, страх и Аушвиц, где человек день за днем отказывался от себя, чтобы просто дожить до утра. А другое – здесь, сейчас. Вы сидите в теплом доме, беседуете с пожилым раввином, который хочет помочь вам. Плачьте, дитя, если душа просит. Только не позволяйте горю решать за вас, кем быть дальше. Горе – это всего лишь чувство, а не вы сами.
Джини замерла, пораженная. Его слова проникли в ее окаменевшее сердце, отозвавшись мощным эхом в сознании. Речь шла об исцелении, о долгожданном новом начале.
Но была ли Джини к нему готова? Она не смогла ответить. Резко опустилась на колени и разрыдалась. Раввин осторожно положил руку ей на плечо и молча дал время выплакаться.
* * *
Узнав, что у Красного Креста пока нет информации о Феликсе, Джини обрела новую надежду. Это означало, что у нее все еще есть шанс найти его живым, и она вложила в эту мысль всю свою энергию.