Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли
Отмывая пол, Феликс думал о Джини. До сих пор самым страшным днем войны для него оставался тот, когда ее избили. Вид ее хрупкого тела, искалеченного до неузнаваемости, ее нежной души, сломленной жестокостью, поразил его, словно удар хлыста, рассекающий самое сердце. Ее тихие стоны, прорывавшиеся сквозь сон, до сих пор терзали память. Ее тело было таким чистым, таким невинным, что он боялся, выдержит ли оно подобную травму. К счастью, она выжила, и он надеялся, что с той же стойкостью перенесет и все ужасы Аушвица.
Вдруг за спиной послышались шаги.
– Я почти закончил, – сказал он, обращаясь к заведующему. – Знаю, сегодня должна быть инспекция.
В поле зрения мелькнула пара черных ботинок, и рука, сжимавшая тряпку, замерла. Феликс поднял голову – и застыл. Над ним, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках, стоял Бюттнер. Феликс выпрямился.
– Я думал, вы любите ее… – начал он по-немецки.
– Что-что? – настороженно переспросил Бюттнер.
Ни к одному эсэсовцу Феликс не осмелился бы обратиться подобным образом, но это был Бюттнер. Сердито насупившись, он подошел к офицеру вплотную.
– Мою сестру, Галину. Я думал, вы ее защищаете. И мою жену – невестку Галины.
– Я это и делаю.
– Их увезли в Аушвиц!
– Так и есть. И я позаботился о том, чтобы вашу мать посадили в их поезд. Она была первой в другой очереди… – тихо пояснил Бюттнер.
Феликс нахмурился. Он прекрасно понимал, куда вела другая очередь. Его словно ударили под дых: выходит, Бюттнер спас жизнь его матери.
– И все равно вы отправили их в Аушвиц. В самый страшный из всех лагерей.
– Я не отправлял. Я просто был рядом.
– Для меня это не имеет значения, – глухо сказал Феликс.
Он беспомощно разжал руки, вспомнив о Джини. Нужно было защищать ее. Галина обещала то же самое. А теперь… теперь она, возможно, мертва.
– Я пришел сообщить, что тебя переводят. Завтра утром ты отправишься в Дахау с транспортом для заключенных. Уверен, ты там быстро приспособишься, – сухо произнес Бюттнер.
Он кивнул, словно соглашаясь с самим собой, и резко развернулся на каблуках. Уже на пороге он обернулся.
– Галина тоже приспособится. Она… симпатичная. И говорит по-немецки не хуже тебя. Она справится.
Феликса охватил гнев, когда Бюттнер назвал его сестру «симпатичной». Эти слова прозвучали отвратительно, и его начали терзать мысли о других эсэсовцах, которые могли думать так же.
– А как же моя Джини? – воскликнул он.
Бюттнер со вздохом пожал плечами.
– Мне жаль, – в голосе офицера прозвучало неподдельное сочувствие.
Бюттнер ушел, оставив Феликса в полном опустошении. Все его мысли вновь и вновь возвращались к Джини. Он видел ее блаженную улыбку, вспоминал лицо, представлял, как она слушает его игру на фортепиано. Глаза, полные преданности. Искрящийся смех, когда его пальцы касаются ее лица в паузах между аккордами. Но стоило собрать этот образ воедино, как он ускользал, таял, исчезал без следа.
По щеке скатилась слеза, когда ее призрак окончательно растворился в пустоте.
* * *
Поезд стал настоящим адом. Узники, сбитые в тесную толпу, словно скот, задыхались в вагонах во время долгого, изнурительного пути. Феликсу больше нечего было продать. Последнюю драгоценность – отцовское кольцо – он обменял на буханку хлеба. Ему хотелось верить, что этим он хоть немного облегчил страдания Джини перед отправкой, избавив ее от мучительного голода. Хотелось думать, что вкус хлеба она помнила до последнего – и вместе с ним вспоминала его.
Он оплакивал ее, но дорога не оставляла времени для жалости к себе. Мысли неизменно возвращались к смерти. Какой она будет – от голода, от изнеможения или от пули эсэсовца?
Наконец двери вагонов распахнулись, и эсэсовцы принялись подгонять заключенных прикладами. Все побежали, и Феликс сразу понял: действовать нужно без промедления, не дожидаясь повторных приказов. Если надзиратель начинал кричать, нужно было не мешкать и бежать. Двигаясь плотной колонной, они миновали массивные ворота, электрический забор, оплетенный колючей проволокой, и ров перед высокой стеной, увенчанной сторожевыми башнями.
Он оказался в Дахау.
Пока колонна углублялась в лагерь, Феликс лихорадочно осматривался. Судя по всему, лагерь был разделен на две зоны: в одной находилось около тридцати бараков, другая была отгорожена высокой стеной. Не там ли скрывались печально известные крематории?
После регистрации, во время которой Феликс поспешно сообщил, что он врач и музыкант, всем выдали одежду. По пути он видел изможденных заключенных, занятых непосильной работой: одни что-то строили, другие латали лагерные дороги. На их рукавах виднелись треугольные нашивки разных цветов, значения которых он пока не понимал. Нашивка на его рукаве оказалась желтой.
Ночь он провел на койке с тремя незнакомцами, но, к собственному удивлению, заснул довольно быстро. Утром Феликс узнал, что в лагере есть офицерский клуб с роялем. В душе затеплилась надежда: а вдруг его отправят именно туда? Засыпая, он машинально отбивал пальцами по животу ритм одного из любимых произведений Шопена, тихо напевая мелодию. Он сыграет для этих надзирателей так, как никогда прежде.
Следующий день принес Феликсу новые открытия. С одной стороны, Дахау напоминал Плашов: изнурительный труд до полного изнеможения, скудный паек, едва поддерживающий жизнь. Однако организация лагеря оказалась иной. Лагерь действительно был разделен на две зоны. В первой располагались бараки, в том числе так называемый «пасторский блок». Феликса удивило, что священнослужители, которые, как выяснилось, представляли угрозу для гитлеровского режима, тоже оказались здесь. Он всегда думал, что христиане – и тем более пасторы – будут избавлены от ужасов концлагерей.
В одном из бараков проводились чудовищные медицинские эксперименты. Новых заключенных – желали они того или нет – уже в первый же день старожилы посвящали в суть происходящего: переступив порог экспериментального барака, назад пути не было.
Слухи об изощренных пытках казались невероятными, и поначалу Феликс с трудом верил в их правдивость. Но вскоре это перестало иметь значение – молва распространялась с пугающей быстротой, сковывая людей страхом. Врачи, работавшие в экспериментальном бараке, утверждали, что изучают реакции человеческого организма на экстремальные условия, с которыми сталкивались солдаты на фронте. Их интересовало, как лечить бойцов, пострадавших от обморожений на Восточном фронте или выживших после падения самолетов над Северным морем.
На деле же пленные подвергались жестоким испытаниям. Их