Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

держали голыми в ледяной воде по пять – шесть часов или оставляли связанными на морозе на долгие часы. В медицинских журналах тщательно фиксировали, как немели конечности, как тело переставало сопротивляться холоду, как у подопытных угасала жизнь. Проводились и опыты, посвященные воздействию высоты на пилотов, катапультировавшихся с большой высоты. Для этого строили барокамеры, имитирующие давление на высоте более четырех тысяч метров. Заключенные, запертые внутри, задыхались, корчились от судорог и умирали. А тех немногих, кому удавалось выжить, ждали новые пытки: им вскрывали череп, чтобы исследовать последствия перенесенной высотной болезни.

Помимо этого, на узниках ставили опыты, связанные с опреснением морской воды и борьбой с малярией. И это была лишь малая часть того, что Феликсу удалось узнать от товарищей по заключению. Он боялся даже представить, что еще творилось за стенами экспериментального блока. И самым страшным было то, что за всем этим стояли врачи.

Феликса переполняла ярость. Эти люди когда-то давали клятву заботиться о пациентах, а теперь причиняли им невыносимые страдания. В Плашове он сам испытывал вину за то, что помогал больным уходить из жизни во сне. Но мысль о враче, способном хладнокровно мучить пациента, вызывала у него глубокое отвращение. Ему оставалось лишь надеяться, что Джини не попала в их руки – и что ей не пришлось пройти через подобный ад.

Помимо бараков для заключенных, на территории лагеря располагались прачечные, кухни, душевые, мастерские и бункер для наказаний. Расстрелы проводились во дворе – между блоками для заключенных и кухней.

За высокой стеной и ограждениями из колючей проволоки находилась вторая зона, которую заключенные называли просто – «смерть». Здесь возвышались два крематория и газовая камера. Феликс испытывал странное, горькое облегчение, зная, что живых людей здесь не сжигали. Сюда свозили тела расстрелянных или повешенных за сопротивление, а также тех, кто умирал, не выдержав лагерных условий. Когда их кремировали, над лагерем плыл невыносимый, удушающий запах.

К счастью, работа, на которую его определили, приносила Феликсу относительное утешение. Уже в первый день его привели в офицерский клуб и попросили сыграть для гостей. После первых же аккордов стало ясно – его берут и теперь выступать здесь он будет ежедневно. Ему, несомненно, повезло: в то время как другие заключенные трудились в строительных командах, возводили дороги, осушали болота или работали на производстве.

Репертуар, который он исполнял, состоял в основном из немецкой музыки. Услаждая слух посетителей, Феликс мог незаметно наблюдать за публикой. В клубе собирались исключительно высокопоставленные офицеры, и лишь изредка – рядовые охранники в сопровождении начальства. Они ели, пили, смеялись. Играя, Феликс внимательно прислушивался к их разговорам, узнавая о положении дел на фронте. Вечером, вернувшись в барак, он делился услышанным с товарищами.

В последнее время новостей было немного. Офицеры чаще ворчали по любому поводу, чем обсуждали военные планы. Судя по их настроению, немецкие войска еще сопротивлялись натиску союзников. Но Феликс старался ободрять других заключенных, уверяя, что это ненадолго.

Проводя в клубе каждый день, он постепенно научился различать и узнавать офицеров СС, которые прежде казались ему безликими. Среди постоянных посетителей его внимание привлекла группа немцев. Несколько раз придя в клуб и послушав, как играет Феликс, они стали каждый вечер занимать столик прямо напротив рояля.

Однажды в центре этой компании он заметил мужчину с резкими чертами лица и пронзительно-голубыми глазами. Тот пристально наблюдал за ним. Офицеры по обе стороны от незнакомца переговаривались довольно громко, и Феликс без труда понимал их разговор.

– В конце концов, мы здесь не для того, чтобы якшаться с этой мразью, – с нескрываемой злобой проговорил один из мужчин, сидевший ближе всех к роялю. – Они никогда не будут нам ровней, эти недочеловеки.

Он ударил кулаком по столу, заставив бокалы зазвенеть. Некоторые из присутствующих усмехнулись – похоже, подобные вспышки были для него обычным делом. Офицер, сидевший напротив, кивнул.

– Годами эти преступники оставались безнаказанными, – подхватил он. – Но теперь мы отвечаем за порядок. Если бы они пришли к власти, они бы уничтожили нас первыми.

– Хильмар, что скажешь? – спросил первый эсэсовец, и оба с ожиданием посмотрели на офицера в центре.

Тот, потирая подбородок, не сводил глаз с Феликса. Казалось, он вовсе не слышал, о чем говорили его товарищи. Потом, словно опомнившись, вяло произнес:

– Да, да, Конрад, все верно.

Феликс изо всех сил старался не выдать своих чувств. В выражении лица Хильмара он уловил что-то странное. Было ли это смирение? Разочарование? Или предчувствие неминуемого конца?

Закончив очередную пьесу эффектным глиссандо, он позволил руке замереть в воздухе, медленно сняв ногу с педали. Затем повернулся к публике и по-немецки спросил:

– Ваши пожелания?

Ответа, как правило, не следовало, но он любил задавать этот вопрос – так он выражал уважение к слушателям. Его взгляд скользнул по залу, но гости были поглощены своими разговорами. Феликс пожал плечами и вновь опустил руки на клавиши, собираясь сыграть одну из сонат Бетховена.

– Ноктюрн Шопена, пожалуйста. Тот, который вам нравится больше всего.

Это был Хильмар. Он произнес эти слова, не поднимая глаз, внимательно разглядывая свои ладони.

Феликс кивнул и, с облегчением вздохнув, начал одно из своих любимых произведений.

В памяти Феликса всплыло лицо Бюттнера, и он невольно задумался: а вдруг этот Хильмар сделан из того же теста? Человек в эсэсовской форме, но не поддавшийся власти и влиянию, не готовый совершать злодеяния. Феликс запомнил лицо Хильмара и решил отныне играть этот ноктюрн всякий раз, когда тот окажется рядом.

* * *

После часа, проведенного на перекличке – сразу после очередного расстрела, в обязательном присутствии всех заключенных, – Феликс возвращался в барак. Он не сразу заметил, что рядом с ним идет еще кто-то. Его взгляд скользнул по рукаву пожилого человека и задержался на нашивке.

– Должно быть, вы из блока священников, – первым заговорил Феликс. – Могу я звать вас отцом? Мой отец, вероятно, уже умер, так что было бы приятно хоть иногда произносить это слово.

Он подмигнул священнику, и тот тихо рассмеялся, по-отечески похлопав Феликса по плечу. Рука легла ему на спину, и Феликс невольно улыбнулся.

– Зови как хочешь, сын мой. Да, я один из местных пастырей. Большинство из нас – католики. Вижу, ты еврей.

– Да. А вы не боитесь запачкаться, прикоснувшись ко мне? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Феликс.

Священник нахмурился, затем кивнул. В его глазах мелькнуло сочувствие.

– Бог, должно быть, скорбит, видя, как мы воюем и отдаляемся друг от друга.

Феликс кивнул, соглашаясь, но в голове у него возник вопрос: а как