Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли
Феликс был благодарен за то, что мог оставаться в стороне от этого безумия, работая в клубе, растворяясь в музыке. Он никогда бы не подумал, что однажды ему будет легче находиться рядом с нацистами, чем со своими товарищами по плену. Но отчаяние и страдания обнажали в людях худшие стороны.
– Ты когда-нибудь думал о крещении? – неожиданно спросил священник.
Феликс опешил. Он почти забыл, что тот все еще идет рядом. С губ сорвался горький смешок – невероятно, что этот человек всерьез предлагает ему отказаться от своей веры.
– Я никогда не приму крещения. Я еврей. Вся моя семья – евреи. И так будет всегда, что бы ни задумал Гитлер. Мы никуда не денемся, – отрезал Феликс.
Он бросил на священника вызывающий взгляд.
Снова почувствовав прикосновение к спине, Феликс нахмурился, прислушиваясь.
– Я понимаю твою преданность, – спокойно сказал священник. – Бог видит, что у тебя на душе. Он поддержит тебя в желании защитить свою семью. И если однажды твое спасение будет зависеть от принятия христианства, знай: это не означает отказ от всего, чем ты был.
– Отец, что вы хотите сказать? Подойти к воротам, заявить, что вы меня крестили, – и меня сразу отпустят домой? Уверены, что это сработает?
– К сожалению, нет, сын мой. Но если тебе повезет пережить эту войну, подумай об этом. Ради своей семьи.
– А если… у меня больше не будет семьи?
– Ну… все в руках Божьих, – тихо сказал священник.
Феликс невольно рассмеялся. Искренность этого человека, его неловкое желание помочь тронули его. С благодарной улыбкой Феликс кивнул и попрощался, когда их пути разошлись.
Ночью его мучила бессонница. Не голод и не теснота барака были тому причиной. Мысли кружили без остановки: сможет ли он выжить в этой войне? И если да – посмеет ли он отступить от пути, начертанного его предками?
* * *
Хильмар все чаще стал наведываться в клуб. Иногда забегал всего на несколько минут, иногда засиживался часами, потягивая напитки и беседуя со своими спутниками. Он никогда не приходил один, каждый раз появляясь в сопровождении офицеров.
Феликс давно не видел Хильмара, но сегодня ждал этой встречи. И когда тот наконец появился в дверях, облаченный в эсэсовскую форму, Феликс едва заметно улыбнулся. «Время для Шопена», – подумал он. Но тут следом за Хильмаром в клуб вошел еще один офицер, и Феликс сразу узнал его.
– Вижу, ты рад меня видеть, – произнес Бюттнер.
Феликс, стараясь не выдать удивления, с невозмутимым видом продолжил играть. Бюттнер пододвинул стул и сел рядом с роялем. Феликс невольно оглянулся, опасаясь, что разговор с ним может обернуться для офицера неприятностями. И все же в глубине души он был рад его видеть – если в этом месте вообще можно было говорить о радости. Они не встречались со времен Плашова. Воспоминания о тех днях, когда рядом были мать, сестра и, самое главное, Джини, нахлынули с новой силой.
– Хорошо играешь, – кивнул Бюттнер.
Феликс завершил пассаж эффектной трелью и вздохнул.
– Спасибо. Рад, что вам нравится.
– Утомительно, наверное? Целыми днями сидеть тут и развлекать офицеров? – поинтересовался Бюттнер.
Феликс посмотрел на него с недоумением. С чего вдруг такой вопрос?
– Нисколько. Музыка – мое высшее наслаждение. Она спасает меня от безумия в этом аду, – честно ответил он.
– А на других инструментах играешь?
– Да. Аккордеон, губная гармошка, орган.
– Могу раздобыть тебе аккордеон.
– Это было бы замечательно. Спасибо.
Феликс доиграл Шопена и плавно перешел к не менее искрометному вальсу. Он так искусно замаскировал переход, что никто и не заметил смены произведения. Его Джини, будь она здесь, непременно восхитилась бы такой виртуозностью. Феликс невольно улыбнулся.
Внезапно из-за соседнего столика донеслись громкие голоса. Бюттнер обернулся и посмотрел на офицера, который кричал на своего молчаливого собеседника, заставляя того вздрагивать от каждого слова.
– Здесь не место для проявления слабости! Если кто-то не в состоянии видеть кровь своих товарищей, ему здесь не место – пусть убирается отсюда. Чем больше этих ублюдков мы перебьем, тем меньше нам придется кормить.
– Да уж, тут не поспоришь… – пробормотал Феликс.
Он заметил, как Бюттнер едва заметно улыбнулся. Немного расслабившись, Феликс стал играть громче, стараясь заглушить музыкой звуки разгорающегося спора. Бюттнер продолжал сидеть рядом.
* * *
В лагере заключенные боялись наказания больше, чем самой смерти. Почти все понимали: до конца войны им не дожить. Но лишних страданий все равно хотелось избежать. Чаще всего наказывали избиениями – дубинками или плетью. За серьезные проступки расплата была куда страшнее: провинившихся запирали на ночь в карцере, привязывали к столбу на лагерной площади или использовали в качестве подопытных в бесчеловечных медицинских экспериментах.
После перекличек к Феликсу все чаще подходил тот самый священник. Казалось, он был одержим своей духовной миссией и не упускал ни одного случая заговорить. Феликс не отказывался от этих разговоров – в них было хоть что-то, что отвлекало от лагерной тоски и давало пищу для размышлений. Порой мысль о смене веры даже начинала казаться ему не такой уж кощунственной. Католичество перестало выглядеть чем-то пугающим: он вспомнил, что всегда чувствовал странное спокойствие, заходя в церкви еще до войны.
Вот и сегодня Бюттнер удобно устроился на стуле, поджав ноги. В руке у него, позвякивая льдом, искрился хрустальный бокал с виски.
– Как думаешь, если бы ты был пьян, ты бы играл лучше или хуже? – вдруг спросил он.
Феликс с любопытством взглянул на него, решив подыграть.
– Понятия не имею. Может, попробуем?
Глаза Бюттнера загорелись, словно он на миг представил себе пьяного Феликса, танцующего на крышке рояля. Феликс покачал головой, изображая разочарование.
Вдруг выражение лица Бюттнера изменилось. Он сделал долгий глоток.
– Галина жива. И твоя мать тоже.
У Феликса перехватило дыхание. Он медленно поднял глаза.
– Что?.. Откуда вы знаете?
– Я был в Аушвице. Они обе там. Твоя сестра работает в регистратуре. Я не знал, как тебе об этом сказать.
Феликс почувствовал, как дыхание сбилось. Бюттнер все это время знал – и молчал? Что он пытался утаить? Он уже хотел заговорить, но офицер тихо