Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

– Джини тоже жива.

Пальцы Феликса дрогнули, сорвав фальшивый аккорд. В ушах зашумело, будто из комнаты разом выкачали воздух. Пальцы свело судорогой. Его Джини… жива.

– Она просила передать, что любит тебя, – произнес Бюттнер. В его голосе не было ни капли иронии.

Феликс моргнул, чувствуя, как слезы подступают к глазам, и начал новую пьесу. Внутри снова зажглась надежда. Если Джини жива – значит, есть ради кого держаться. Он обязан выжить. Он обещал ей посадить сад. А свои обещания Феликс никогда не нарушал.

С наступлением темноты он поспешил в барак. Почти поравнялся со священником, но пронесся мимо, не останавливаясь. Сегодня не до разговоров.

Взобравшись на нары, Феликс рухнул на жесткую койку. Он торопливо снял ботинок и ловко отогнул расшатанную доску в стене – тайник, о котором не знал никто. Кухонным ножом он аккуратно распорол изношенное голенище. Работа шла быстро. В руках оказались два одинаковых куска кожи. Остальные заключенные, уже вернувшиеся в барак, молча наблюдали. Они не задавали вопросов, не проявляли особого любопытства, лишь напряженно следили за его лихорадочными действиями.

Он приподнял матрас и вытащил из прорези самое дорогое – фотографию, сделанную в гетто сразу после помолвки. Джини сияла своей лучезарной улыбкой, а он, прижавшись губами к ее щеке, щекотал ее сзади в тот самый миг, когда щелкал затвор.

Феликс осторожно закрепил снимок на коже и откинулся назад, оценивая работу. Чего-то не хватало.

Он резко поднялся, заставив соседей вздрогнуть, и попросил карандаш и бумагу. Он почти не рассчитывал на удачу, но начальник блока неожиданно подошел с улыбкой и протянул огрызок карандаша и клочок бумаги.

Феликс долго смотрел на пустой лист. Еще несколько часов назад он был уверен, что Джини мертва. Но теперь… Мысль о ней вызвала бурю эмоций, и на бумаге стали появляться слова любовного обета.

Сложив два кожаных кусочка вместе, он улыбнулся и спрятал сердечко в карман. Хранить его до следующего визита Бюттнера было невероятно опасно, но Феликс не собирался отступать.

* * *

После нескольких томительных дней ожидания Бюттнер наконец снова появился в клубе. Привычно придвинув стул к роялю, он сел и погрузился в музыку. Феликс доиграл медленную сонату. Когда гул голосов в зале усилился, он наклонился к офицеру и едва слышно прошептал:

– У меня для вас кое-что есть.

Бюттнер рассмеялся, и Феликс вдруг густо покраснел.

– Что у тебя может быть для меня?

Феликс заиграл чуть громче, глубоко вздохнул и огляделся по сторонам. Осторожность была превыше всего.

– Это подарок для Джини, – прошептал он. – Не могли бы вы передать его?

– Что еще за подарок? – удивленно переспросил Бюттнер.

Феликс на мгновение оторвал руку от клавиш и достал из кармана маленькое кожаное сердечко. Быстро показав его Бюттнеру, он тут же вернулся к игре.

– Внутри фотография нашей помолвки. Отдайте ей, когда в следующий раз будете в Аушвице.

– Ты в своем уме? – раздраженно фыркнул Бюттнер. – Это не так просто!

Феликс устало прикрыл глаза. Он понимал, насколько безумна эта затея. Но Галина всегда говорила, каким важным человеком был Бюттнер. Значит, он может это сделать. Для него. Для них обоих.

– Бюттнер, пожалуйста.

– Это невозможно.

– Я умоляю вас.

– Нет! – отрезал Бюттнер, внезапно посерьезнев. Он огляделся и тяжело вздохнул. – Послушай. Я бы и рад помочь, но не могу. Это слишком опасно. Если нас поймают… Меня – с фотографией двух евреев в этом проклятом сердце. Мы все поплатимся жизнью.

– А если бы это сердечко было… для Галины? Вы бы тогда согласились?

– Ты просишь слишком многого. В Плашове все было иначе. Но теперь они в Биркенау – а это, уж прости, самый страшный лагерь.

– Именно поэтому моей Джини это сердце нужно как никогда. Пожалуйста, Бюттнер, – Феликс никогда еще не молил так отчаянно.

Офицер лишь покачал головой. Феликс вздохнул и решился на последний, не самый приятный аргумент.

– Если вы сделаете это, Галина будет вам безмерно благодарна. Уверен, она отплатит наилучшим образом, – прошептал он неохотно, но с нажимом.

Бюттнер плотно сжал губы. Феликс воспринял это молчание как согласие. Незаметно, пока никто не смотрел, он сунул амулет, лежавший под роялем, в руку Бюттнеру и облегченно выдохнул, увидев, как тот спрятал его в карман.

Не произнеся ни слова, Бюттнер резко поднялся и покинул клуб.

Феликс проводил его взглядом: эсэсовец удалялся, унося в кармане маленькое кожаное сердечко, заключавшее в себе его любовь к Джини. Оставалось лишь надеяться, что оно каким-то чудом попадет к ней.

Дни тянулись бесконечно. Недели превращались в безликие, мучительные часы ожидания. Время словно застыло.

Каждый миг отзывался болью, но с каждым закатом бесконечный цикл лагерной жизни неумолимо продолжал движение вперед.

* * *

Шло время. С тех пор как Феликс позволил себе вспомнить о прошлой жизни, он ясно понял, насколько далекой она стала. Он с трудом представлял себя тем человеком, каким был прежде. Чувствовал, как сильно изменился, как весь этот ужас перекроил его. Бюттнер передавал весточки от матери, сестры и Джини, но они казались чем-то нереальным, почти не относящимся к его нынешнему существованию.

Все это было будто из другой жизни. Он по-прежнему любил Джини, но теперь эта любовь ощущалась как мираж – далекая тоска, к которой можно прикоснуться лишь во сне. Иногда он позволял себе погрузиться в фантазии: представлял, как ужинает в кругу семьи или играет для Джини на пианино. Но эти образы были лишь кратким забвением, иллюзией, которая ненадолго притупляла боль, но не исцеляла ее.

Единственной целью стало выживание. Есть все, что дадут, и любыми способами сохранять расположение нацистов. Пока ему удавалось ладить с офицерами – настолько, насколько это вообще было возможно для еврея.

Очередной день растворялся в нескончаемом аду лагерной жизни. Феликс, погруженный в звуки аккордеона, наигрывал какую-то немецкую песню. Рядом, за общим столом, сидели Бюттнер и Хильмар. Со стороны они выглядели почти как приятели. Бюттнер, устроившись ближе к сцене, неторопливо потягивал виски, его взгляд скользил по эсэсовцам в зале.

– Нервничают… – пробормотал он, заглядывая в стакан.

Феликс скользнул пальцами по клавишам, сыграл несколько аккордов и перешел к следующему куплету.

– Пленные это чувствуют, – тихо ответил он. – Союзники наступают, не так ли?

– Да, наступают. Мы проигрываем на обоих фронтах, – подтвердил Бюттнер.

– Не волнуйся, гитлеровский режим выстоит, – вмешался Хильмар. – В сотнях городов уже формируется народное ополчение. Осторожнее, Бюттнер, не стоит разжигать в евреях ложные надежды. Возможно, часть заключенных придется отсюда перевести, но мы справимся.

Феликс промолчал. Мысль о переводе в другой лагерь показалась ему странно притягательной. Условия содержания ухудшились до такой степени,