Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

– Какая зверюга? – спросил он.

В разговор вмешался долбивший кувалдой Тунец. Он с грохотом бросил инструмент, стянул перчатки и хлебнул воды.

– Не слышал? – Диггер проморгался. – Тварь какая-то тут у нас завелась. Прыгуном назвали. Днем никто ее не видел, зато по ночам она несколько раз уже приходила. Убивает всех, кто ей подвернется. Уже троих убила.

– Двух наших и «штабиста» вроде. Офицера, кажется, – тихо добавил Скол. – Так что мы все тут бдим. В дневное время и то соваться за пределы лагеря одному не советую. А уж ночью…

– А где это случилось? – вдруг вырвалось у Костика, и стало видно, как дрожат его руки. – Ну… чтобы знать, где опаснее всего…

Тунец отряхнул штанину.

– А везде опасно. В Рыжих топях особо не разгуляешься. Но если сильно интересно – за старой баржей.

Сорока, сжав в кармане грузик, уточнил:

– А что охотники? И бандиты?

– Первым платить чем-то надо, а вторым – по барабану. У себя на базе закроются – и трава не расти. – Скол наступил не то на мазут, не то на что-то другое, шаркнул ботинком. – Ну так что, одолжишь ствол? Патроны, если что, с нас.

Отказывать было глупо. Да и неправильно.

– Да, конечно, – согласился сталкер.

– Спасибо. А ты, пацан, зайди-ка в соседний зал и найди там Шершавого. Это наш лекарь. Пусть осмотрит твою ногу.

Костик молча кивнул и послушно захромал в указанном направлении.

Взгляд Сороки скользнул вверх – к потолку, где на длинном проводе свисал странный светящийся округлый предмет. Он издавал тусклое, но в то же время ласковое свечение.

Сталкер с нескрываемым интересом спросил:

– А это что?

Скол не сразу нашелся с ответом, а Тунец отмахнулся:

– Нашли в куче хлама. Что такое – хрен знает. Но светит здорово, не хуже фонаря. Прикрутили вместо сгоревшей лампы – и пускай висит.

Один из копателей громко, надсадно закашлял, отошел в сторону, сплевывая черную слизь.

Скол сочувственно и брезгливо помотал головой:

– Ну вот, еще одного дожала… Это, мужик, – обернулся к Сороке, – сбегай и ты к Шершавому. Попросишь микстуры для легких.

Бродяга молча показал выданную на проходной баночку.

– А, ну тогда ладно. Не забывай глотать два раза в сутки. И помни: тут хоть и окраина, а дышать – будто кислоту в легкие тянешь. Чистый воздух только в гробах. – Скол хрипло рассмеялся своему мрачному юмору. – Ну а дальше… Валяй отдыхай, коли силы есть. Дежурить будешь со второй смены. Твоя пара – Неумеха и Тунец. Спросишь – покажут.

Похлопал по плечу и побрел прочь, что-то насвистывая.

Сорока остался наедине с собой. Шумы ангара – скрежет, грохот, бормотание – слились в монотонный гул, под который клонило в сон. Бродяга отыскал в дальнем углу свободный лежак, сбросил с плеч рюкзак. Пальцы привычным движением скользнули по подсумкам, проверили застежки. Стандартный сталкерский комбинезон «Истра» болотного окраса – потрепанный, но еще довольно крепкий – надежно защищал от кислотных испарений.

Лежа на спине, Сорока ощущал привычную тяжесть «Истры» на плечах. Этот комбез – реликт давно забытой советской программы. Какой-то закрытый НИИ шил его для ликвидаторов химических аварий, но после развала Союза чертежи утекли на черный рынок. С появлением Зоны первые сталкеры высоко оценили защиту: дешевый, как просроченная манка, прочный, как танковая броня, да и, если не придираться, вполне удобный. За годы развития сталкерства «Истра» стала классикой – ее антикислотная ткань выдерживала высокие уровни загрязнения, а просторные подсумки местные Кулибины набивали самодельными фильтрами и бронепластинами.

Закрыв глаза, Сорока попытался выкинуть из головы все: и прыгуна, и Лазаря, и долг рыжего парня, и Топи в целом. Он хотел лишь одного – покоя. Но вместо этого перед глазами встало лицо Вершинина. Живое. Увлеченное пайкой какой-то схемы…

Его рука непроизвольно потянулась к грузику в кармане. Холодный металл успокаивал. Сознание поплыло, превращаясь в беспросветный мрак. Казалось, прошла всего пара минут. Сон накрыл внезапно, как волна черной, тяжелой воды. Несколько часов беспамятства, без сновидений – лишь глубокая, животная усталость, накопившаяся за недели на Болотах.

Вырвал его из небытия грубый тычок в бок.

– Эй, вставай! Наша смена! – Над ним маячило прыщавое и худое лицо молодого парнишки по кличке Неумеха. – Вместе дежурим. Скол так сказал.

Сорока сел на лежак, протирая глаза. Тело ломило, будто его молотили весь сон напролет. В ангаре было почти темно, лишь тусклый свет аварийных ламп у входа отбрасывали пляшущие тени. Генератор натужно гудел внизу, а откуда-то снаружи, из темноты, доносился настойчивый, мерзкий скрежет – будто кто-то точил когти о ржавый лист железа.

– Аномалия, – пояснил Неумеха.

И протянул сталкеру его дробовик.

– Лазарь тут? – Со сна голос Сороки прозвучал хрипло.

– Не, пока нету. – Неумеха бросил взгляд куда-то в темноту, будто ожидая увидеть там силуэт.

Дежурили на том месте, где раньше стояли ворота, – прямо на входе в ангар. Соорудили из мешков с песком и ящиков баррикаду, развели в бочке костер и бдели. Сторожили вход тройками по паре часов.

Сорока, все еще ватный ото сна, грузно опустился у бочки, протянул руки к огню. Сквозь дымку в глазах он заметил, что напротив него сидит Костик и нервно теребит ремень на своем рюкзаке.

– Ты чего тут? – хрипло спросил Сорока, с явным трудом фиксируя взгляд, прищурился, медленно выводя себя из сонного состояния.

Рыжий парнишка дернулся, осекся:

– А… твой сменщик, Тунец, сказал, что плохо себя чувствует, и попросил меня подменить. Я… я не против. – Костик проглотил комок, глядя на Сороку каким-то странным взглядом. – Только, если что, стрелок я такой, зато… зато зрение хорошее. Увижу.

Неумеха плюхнулся рядом, разорвав обертку шоколадного батончика.

– Значит, будешь у нас дозорным. Посадим тебя повыше, и если что – будешь бить в колокол, – улыбнулся он, в два укуса слопав батончик. – А насчет Тунца… с вами даже интереснее. Тут новые лица – явление нечастое. Хоть будет о чем поговорить.

Парень вдруг зашелся в кашле, отвернулся в сторону.

– Отравился? – спросил у него Сорока.

Неумеха махнул рукой, замотал головой.

– Астма. Тяжелая. – Он пошарил в кармане и достал ингалятор, два раза вдавил кнопку, с облегчением вздохнул. – Да уж… воздух тут ни к черту.

Скривившись в глупой улыбке, он съежился, придвинулся ближе к бочке – тощий и еще молодой паренек лет двадцати, с бледным, словно ни разу не видевшим солнца лицом. Его пальцы, тонкие и нервные, будто бы постоянно печатали на невидимой клавиатуре, а в глазах так и читалась привычная усталость айтишника, волею судьбы заброшенного не в уютный офис, а в самое пекло Зоны. Он глухо, с присвистом дышал