Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин
Костик тихо прошептал сзади:
– В три. Я тоже хочу помочь.
– Да. В три.
Хе уверенно ступил на шаткую платформу.
– Стойте здесь, я сейчас…
Сорока резко окликнул:
– Погоди… вернись! Там может быть…
Но копатель уже не слушал. Приблизился к вагону-ресторану. Прильнул к щели в заколоченном окне.
Секунда. Вторая. Третья.
Он обернулся, кивнул: «Там шевелится».
И на цыпочках направился к входу – зияющему черному проему. Одни двери были сорваны с петель, другие намертво заклинило и завалило ржавым хламом.
План Хе был прост. Слишком прост. Оглушить и добить.
Сорока ощутил сжимающую желудок тошноту. Грузик ни с того ни с сего стал ледяным, словно впитывая весь ужас происходящего.
Сталкер глубоко вздохнул, перехватил дробовик поудобнее, присел на корточки.
– Сядь, – прошипел он Костику сквозь зубы.
Рыжий парень испуганно опустился в грязь, дрожащей рукой взявшись за свой пистолет.
– Что? Что там? Он там? – забормотал он, начисто забыв о своей камере.
Сорока не ответил. Он прислушался к звенящей тишине, разрываемой лишь хриплым храпом из вагона-ресторана и бешеным стуком его же собственного сердца.
Хе приблизился к входу, заглянул внутрь. Торопливо, почти истерично, резким жестом вырвал кольцо. Но не бросил.
Вместо этого он сделал нелепый решительный шаг внутрь.
«Да что он творит?!» – Сорока приподнялся и тихо, но с ноткой отчаяния позвал:
– Эй! Вернись!
Копатель уже не слышал. Да и не слушал. Шагнул прямо в темноту и будто растворился в ней. Вагон-ресторан слегка качнулся. По воде пробежала мелкая нервная рябь.
Приглушенные шаги изнутри. Шаг. Еще. Еще…
А потом следопыт услышал глухой удар, звон железа, и, не выдержав, позвал громче:
– Эй! Хе! Отзовись!
Внутри раздался нечеловеческий перепуганный визг.
Вагон резко качнуло вперед-назад, будто в нем билось что-то огромное. Грохот, треск, топот.
А потом дикий, полный ужаса и боли вопль диггера.
Звуки борьбы, последний отчаянный хрип.
И через миг из проема, отчаянно визжа, выскочил маленький, покрытый грязью свин. Детеныш чудом выживших в этих краях кабанов. Он был не больше дворняги.
Перепуганный мутант сломя голову кинулся напролом через кусты.
– В сторону! – взревел следопыт, когда сразу же после этого, заполняя проем, на свет выкатился здоровенный разъяренный секач с кровавыми подтеками на клыках.
Бродяга отпрыгнул вправо, едва удержав равновесие на скрипучей платформе. Позади охнул Костик. Рыжий парень в последнюю секунду кувыркнулся в сторону, едва увернувшись от мчащейся прямо на него свирепой туши.
Детеныш с визгом скрылся в кустах. Следом, ломая ветки, убежал родитель.
Все произошло так быстро, что бродяга не успел как следует понять абсурдность ситуации. Он медленно поднялся, пытаясь перевести дух, и наткнулся на такого же потерянного журналиста.
– Это… что? Свиньи? – выдал тот, не веря своим глазам.
И в этот миг грохнуло.
Из черного провала двери вырвался ослепляющий язык пламени и раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки взрыв. Голова вагона-ресторана вздыбилась, а потом осела, с грохотом вырываясь из плена ржавых креплений.
Сорока потряс головой, повернулся к вагону-ресторану. Из его провалов и щелей повалил густой едкий дым, пахнущий серой и горелой плотью.
«Граната!» – сообразил он.
– Хе! Он… подорвался! – Сталкер сорвался с места, и тут же, без раздумий, кинулся внутрь, пригнув голову.
Внутри было темно, дым выедал глаза. Воздух гудел в ушах. Сорока споткнулся обо что-то мягкое и упругое – это был Хе. Он лежал на боку, скрючившись, и хрипел, выплевывая кровавую пену. Его куртка дымилась, а правая рука и бок были разорваны в клочья осколками. Внутренность вагона-ресторана была завалена костями, тряпьем и ржавым железом, всюду валялись мелкие осколки и обрывки камуфляжа.
– Жив… он еще жив, – прохрипел Сорока скорее самому себе.
В этот момент в проеме возник силуэт Костика.
– Господи… что с ним? – испуганно спросил рыжий, тут же зажав нос от вони горелого мяса и пороха.
Времени на раздумья не было.
– Тащи его за ноги! Быстро! – скомандовал Сорока, взяв хрипящего Хе под мышки. Тот был на удивление тяжел и весь обмяк, как тряпка.
Они кое-как выволокли раненого на свежий воздух и тут же опустили на доски платформы. Хе стонал, закатив глаза, а из рваных ран сочилась кровь, смешиваясь с грязью.
– Рюкзак! Рюкзак сюда! – гаркнул сталкер на журналиста.
Тот послушно поднес поклажу, протянул в руки.
Сорока торопливо порылся в своем рюкзаке, достал уже старенькую аптечку, стал с силой заталкивать в самые страшные раны гемостатические гранулы. Костик стоял рядом, безучастно опустив руки, и смотрел на это, не скрывая потрясения.
– Как… как это вышло? – запинаясь, спросил он. – Как так?
Сорока рявкнул на него:
– «Как так»? Ты еще спрашиваешь?!
Хотя ответить не этот вопрос сталкер не смог и себе.
Зачем копатель полез внутрь? Зачем выдернул кольцо? Нелепица какая-то! Так глупо!
Обмякший Хе закашлял кровью, повернул голову и прошептал едва слышно, но отчетливо:
– Ты… крикнул… Зачем… ты крикнул?.. Они услышали…
Сорока достал бинт, начал заматывать рану.
Костик отступил на шаг назад, взялся за голову.
– Ему конец? Блин, ему же конец, да?
– Заткнись! – снова гаркнул на него сталкер, не отрываясь от перевязки. – Ищи палки или трубы, чтобы носилки сделать!
– Какие еще носилки?! – голос Костика сорвался на визг. – Куда мы его такого понесем?
– Я сказал – ищи палки! – Сорока поднял на него взгляд, полный такой ярости, что Костик отшатнулся. – Или ты хочешь его бросить? Одного? В таком состоянии? Ищи, я сказал!
Больше слов не понадобилось.
Рыжий замолчал, отвел взгляд и кивнул. Он беспомощно огляделся, отыскал неподалеку кривые, но крепкие жердины. Молча, сжав зубы, он принялся помогать сталкеру сооружать импровизированные носилки из ремней от противогаза и найденного в вагоне-ресторане тряпья.
Хе, истекая кровью и мыча от боли, все шептал:
– Ты крикнул… Они услышали… Я не успел… Это ты…
В скором времени с носилками было покончено. Положив на них истекающего кровью копателя, бродяги тихо побрели в обратном направлении.
* * *
В ангар диггеров они вползли как побитые собаки.
Часы показывали за полдень.
Солнце к тому времени выкатилось в зенит, выжигая все последние клочья туманной дымки. Над Зоной повисло светлое и неестественно чистое бездонное голубое небо – пустое и как будто равнодушное. Лучи его уже не жарили, а лишь слегка припекали спины, напоминая, что умирающее лето по капле выдавливает из себя последнее тепло, уступая смурной и пропитанной болотной тоской осени.
Лагерь встретил их тяжелым духом, густо замешанным на гари от поминального костра,