Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин
– Женя, моя дочь… Лера! Что с ней?! – закричал силуэт. – Я должна знать, Женя! Скажи!
И тут из дымки возник Ковыряшка.
С ехидной улыбкой он нацелил на Сороку дробовик:
– Гы-гы, пока-пока!
Выстрел.
Оглушительный, разрывающий тишину. Он прогремел и в кошмаре, и наяву.
Сорока дернулся, сбросив с себя остатки сна, скатился с матраса на холодный бетонный пол. В ангаре стояла кромешная тьма, разрываемая криками и звуками грубой борьбы. Раздался чей-то громкий жалобный возглас, срывающийся в хрип.
Откуда-то справа проревел надрывный голос:
– Держи, держи его!
От этих криков очнулся уснувший напротив Костик.
– А, что? – выдал он спросонья.
И тут прозвучал громкий бас Чермета:
– На помощь!
Сорока, не отдавая себе отчета, уже вскочил на ноги и инстинктивно нашаривал рукой в темноте дробовик. Где-то впереди, у основания лестницы, ведущей в подвал, метнулась тень и с грохотом скрылась в черном подвале.
– За ним! – раздалась очередная команда, и туда заспешили другие тени.
Сорока, не раздумывая, сорвался с места на звуки хаоса, все еще чувствуя ледяной пот кошмара на коже и запах пороха, теперь уже ставший реальностью.
– Стой, с-сволочь!
Лестница вела в сырой кирпичный подвал с низким потолком, который в дальнем конце упирался в стальную дверь. К ней уже подскочили Чермет и Тунец, отчаянно потянули на себя. Заперто. Главарь с силой дважды ударил по ней кулаком:
– Открой! Вылезай, тварь! – стучал он по двери.
Он бил ногами, руками, но дверь не поддавалась. Его тень, отброшенная тусклым светом из ангара, уродливо изгибалась на стене, и выглядело это жутко.
– Что случилось? – выдохнул, подскочив, Сорока.
Следом за ним подоспели сонные Костик и Щелчок.
– Ломайте дверь! – прорычал в ответ атаман, поднимая с пола лом.
Диггеры зашевелились, начали приходить в себя.
В это время к ним спустился Неумеха. Руки парня были в крови, а вид – потерянный, как у загнанного зверя:
– Что встали, помогайте! – вскипел Чермет.
Астматик потоптался, замотал головой:
– Там Гиря… Он… Все. Конец.
Толпа загундела, зашумела:
– Что случилось-то?!
Главарь диггеров ответил кратко, но емко, не отрываясь от двери:
– Камень! Крыса! – Со всего маха ударил ломом по замку. Искры брызнули в темноту.
Диггеры еще раз потянули дверь, замок противно скрежетнул. А Неумеха с нескрываемой дрожью прошептал в пространство, как бы ни к кому не обращаясь:
– Гиря… его из дробовика… Прямо здесь, в упор.
Щелчок резко зыркнул на него единственным глазом:
– Чё-о-о-о?!
– Убили! – почти сорвался на крик Неумеха, голос его уже больше походил на визг. – Я же говорю!
– Как?! За что? Что за бред!
Сорока опомнился, быстро оглядел присутствующих:
– Дробовик. Где он?! Мой дробовик!
В этот момент раздался лязг. Еще удар – и дверь наконец-то сдалась, глухо и противно скрипнув, отъехала в сторону.
Чермет с силой толкнул ее плечом, сквозь зубы почти процедил, обращаясь к Сороке:
– Там твой дробовик, – кивнул он головой в черный пролом. – Ушел вместе с ним. Не понял еще?
К толпе в это время вернулся Костик, успевший сбегать наверх, и, не скрывая паники, выдал:
– Рюкзак! Он и мои вещи упер! – почти кричал рыжий.
Толпа взбурлила. Каждый стал судорожно проверять свои вещи:
– Козлина! Аптечку стащил! – выкрикнул одноглазый Щелчок. – Я ее на последние… У-у-у, порву гадину! Своими руками!..
За дверью скрывалось тесное пустое помещение. В углу – зияющая дыра и спуск куда-то вниз. Рядом лежал разный мусор, которым, судя по всему, прикрывали пролом. Сейчас туда вели свежие кровавые следы. Оттуда тянуло сыростью и чем-то противным, кислым, будто тухлой кислотой. А над проломом на стене кто-то краской написал: «НЕ ЛЕЗЬ! ОПАСНО!»
Чермет заглянул вниз и громко крикнул в черную пасть:
– Камень! Слышишь, гнида, лучше сам сдавайся!
В ответ – только звенящая тишина.
Атаман горько взглянул на сталкеров, сдавленно сказал:
– В пещеры удрал, паскуда! – Он сжал кулаки.
В наступившем молчании было слышно только треск огня из бочки да тяжелое дыхание бродяг.
Чермет, недолго думая, сдернул с гвоздя промасленную резиновую накидку.
– Я – за ним. Тунец, тащи химзу. Пойдешь со мной.
Вперед вдруг вышел Костик, твердо заявив:
– Я тоже пойду! Этот Камень унес мой рюкзак, я…
– Пацан, это не прогулка по бульвару, – моментально без колебаний прервал его Чермет, застегивая уплотнения комбеза.
– Там вся моя работа! Я не могу… я…
Главарь копателей обрубил, уже натягивая противогаз:
– Себя видел? Там все дышит химией, а на тебе тряпки. Спустишься вниз – и назад уже не выйдешь.
Возразить Костику было нечего. Он щеголял в обычной, продуваемой насквозь куртке, толку от которой чуть.
Чермет попрыгал, проверил, не течет ли фильтр.
– Если хочешь помочь – осмотри окрестности. Пещеры имеют несколько выходов за территорией ангара. Тут недалеко.
Щелчок округлил единственный глаз, кивнул:
– Могу показать, но… Втроем – куда ни шло. Вдвоем туда я не сунусь.
Неумеха сразу же вставил:
– Я на воротах. Ос-станусь с-сторожить лагерь.
Выжидающие взгляды тяжелыми гирями повисли на Сороке. Наступила такая тягучая, вязкая пауза, что в ней можно было задохнуться. Костик, не скрывая немой надежды, вместе со всеми глядел на бродягу.
– Хорошо, я с вами, – выдавил следопыт.
Атаман, недолго думая, махнул рукой:
– Ладно. Тунец, готов? Пошли. Неумеха – ты на стреме. И Шершавого в чувство приведи, пусть подменяет. Двигаем!
Толпа метнулась, разбиваясь на группы.
Тунец на ходу сунул Сороке в руки потертый пистолет:
– Это Гири. Так, на всякий случай, – и тут же скрылся в суматохе.
Чермет и Тунец, облачившись в химзащиту, двинулись к провалу, а троица выскользнула из ангара – будто в черную, вязкую, маслянистую воду. Воздух, густой и спертый, обволок их, как саван. В нем плавали запахи ржавого железа, гниющей органики и едкой химической взвеси, въедающейся в небо.
Щелчок, не говоря ни слова, мотнул головой вправо и тут же тронулся вперед, растворяясь в ядовитой мгле. Его силуэт, уродливый и угловатый, колыхался впереди, будто порождение самой ночи.
Они шли меж двух миров. Под ногами хлюпала жижа, вязкая, как раскаленная патока, норовящая схватить за сапог. А вокруг, то и дело всплывая из мрака, застыли исполинские скелеты былой, давно забытой жизни. Остовы самосвалов, похожие на дохлых железных китов, вмерзших в трясину. Искореженные стрелы от кранов, упирающиеся в низкое, беззвездное небо. Горы битого бетона и переплетенной арматуры – черные, мокрые зубья, как будто прорастающие из грязи.
Сорока, не выдержав, дернул Костика за рукав.
– Ты-то зачем? – Голос его прозвучал сипло.
Тот даже не обернулся:
– Чего?
– Куда ты собрался лезть? Для чего? Тебе материалы что, важнее жизни?
Рыжий коротко обронил:
– Не хочешь идти – возвращайся в ангар, – и ускорился.
Свет фонарей