Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

– Долго еще твои? – сипло спросил Сорока, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Рыжие топи постепенно теряли цвет и сливались с грязно-серым низким небом.

– А я знаю? – Неумеха снова зашелся в кашле, пытаясь протереть затвор пистолета мокрым рукавом. – Сказал, где мы… и что по нам стреляют…

– Так проверь ответ!

Из баржи ударили сразу два выстрела подряд. Первый разнес вдребезги старую бутылку, валявшуюся в паре метров. Второй ударил в бак, пробив его насквозь. Из дыры с шипением хлынула черная густая маслянистая жижа.

На этот раз стрелок засветился-таки, и сталкер сразу же выстрелил в том направлении. Так же – сразу два раза.

Неумеха заерзал, лежа в луже, выругался:

– Батарея… твою мать, батарея села! Дай свой ПДА, а?

– Попал, – одними губами сказал следопыт.

– А? – оживился Неумеха. – В смысле?

– Кажется попал, – сказал Сорока, пытаясь разглядеть баржу. – Не знаю, не уверен…

Копатель оживился, подполз ближе и поднял голову.

– Ты серьезно? – сказал он едва ли не в ухо.

Сорока не ответил. Трясущимися от холода и стресса руками отшвырнул горячую гильзу и перезарядил обрез.

Астматик воспрял, немного приподнялся.

– Пойдем добьем! – решительно позвал он.

– Головой ударился? Что с помощью?!

Сорока грубо подтянул его за куртку обратно.

– Сам же сказал – он там один.

– Я могу ошибаться!

– Я сейчас!

– Стой!

Молодой копатель не послушал. Встал в полный рост и побежал в сторону баржи, размахивая пистолетом.

«Еще бы „ура“ закричал, идиот!» – подумал бродяга.

Сорока остался ждать, вжавшись в холодную жижу. Время растянулось, стало липким и тягучим, как сама топь. Тело заныло от неподвижности, мокрая одежда леденила кожу. Мысли крутились вокруг одного: «Дурак, горячий дурак, да и я, в сущности, такой же!» Он уже представлял, как из темноты к нему выползает бледный раненый Неумеха или не выползает вовсе.

Внезапно его раздумья прервал приглушенный, как из-под земли, одинокий пистолетный выстрел. Сорока замер, тут же вжался в грунт. Затем, через пару секунд, прозвучало еще два. Коротких, отрывистых, будто ставящих точку. И снова – тишина.

– Эй, Неумеха! – позвал он в пустоту.

В ответ – ничего.

«Проклятье!» – выругался про себя сталкер.

Плюнув, он сжал обрез и рванулся с места.

Не было никакого плана, только слепая злость на себя и этот проклятый ржавый остов. Он бежал, не пригибаясь, по щиколотку в жиже, ожидая удара пули, но выстрелов не было. Только хлюпали сапоги да бешено стучало сердце. Так он и влетел в зияющую черную дыру в корме баржи и едва не поскользнулся на оторванном листе обшивки.

Внутри его встретил не мрак, а тусклый дрожащий свет от керосиновой лампы, подвешенной к балке. Он отбрасывал уродливые пляшущие тени, выхватывая из тьмы ржавые переборки, груды тряпья и покореженные остатки механизмов. Воздух был спертым, с запахом чада от лампы и примесью чего-то сладкого, металлического. И в центре этого освещенного круга неподвижно, спиной к нему, стоял Неумеха:

– Эй, ты чего тут? – позвал его следопыт.

Пальцы до боли сжали обрез. Он не спеша двинулся вперед.

Неумеха едва слышно, но злобно твердил:

– Тварь, паскуда, гнида!

– Эй, ты чего? – снова окликнул его следопыт.

Сталкер бросил взгляд вокруг, и его желудок сжался в комок. Это было не просто чье-то тайное убежище. Это была бойня. Рядом с матрасом стоял грубо сколоченный стол. На нем, возле керосиновой лампы, что еще горела, лежали инструменты – но не слесарные, как в ангаре копателей, а те самые – с тупыми, как в фильмах ужасов, лезвиями ножи и ржавые щипцы. Но страшнее были банки. Стеклянные, разного размера, аккуратно расставленные на полке. В мутной жидкости плавало нечто, от чего взгляд сразу же непроизвольно отскакивал в животной панике: чьи-то давно почерневшие пальцы, кусок кожи с татуировкой, что-то длинное и багровое, похожее на мышечную ткань. Воздух звенел тут не только от аномалии, но и от немого ужаса, исходящего ото всех этих «экспонатов».

Грузик в кармане резко нагрелся. Впился в плоть.

– Что здесь… какого хрена тут… Неумеха! – выдал сталкер.

И лишь приблизившись вплотную, он увидел, что прямо перед молодым диггером на полу в луже своей крови лежала знакомая фигура. Это был Чучело.

Тело его, казавшееся таким мощным в бронежилете, теперь было просто грудой тряпья и плоти, брошенной на пол. Грязный комбинезон промок насквозь, но не от болотной воды – темная, почти черная лужа медленно расползалась под ним. Он дышал, но это не было дыханием – это были короткие, хриплые всхлипы, будто внутри него рвали мокрую бумагу.

– Чучело? – изумился бродяга, не понимая, что видит.

Голова того беспомощно откинулась, обнажив шею, на которой вздулись жилы. На груди в грязном камуфляже – три свежие окровавленные дыры.

Неумеха повернулся к бродяге. Взгляд стеклянный.

– Это он… все это время это был он! Тварь!

– Кто, что…

– Он убил Крота и других! Он их… на органы! Органы их продавал, скотина!

В глазах потемнело, а в ушах зазвенело.

– На органы! Паскуда! Тварь! – выпалил Неумеха.

Развернулся и снова нажал на спуск, но патронов в обойме уже не было, и пистолет лишь щелкнул несколько раз.

Но этого было не нужно. Чучело уже был мертв.

Снаружи раздались голоса и чьи-то шаги. Вскоре к ним из тьмы выбежали двое – Скол и Тунец.

Зернистый, размытый кадр, снятый будто на ходу. Две группы людей: одни – в оборванных, потертых комбинезонах, и другие – безликие, в балаклавах и масках. Они замерли друг напротив друга на фоне ржавых остовов брошенной техники. Между ними, спинами к объективу, двое: один – сгорбленный, а другой – застывший в неестественной позе. Незримая линия между ними, кажется, ощутимее любого приклада.

Снизу подпись:

«В конце концов каждый получит свое».

Земснаряд Червя

Торгаш с силой ткнул пальцем в приемник, выдавив из динамика лишь порцию шипения.

– Проклятые помехи, – тихо, почти беззвучно выругался он.

Снаружи, не умолкая, хлестал дождь, и его стук о металл был единственным, что напоминало: снаружи еще есть мир.

Червь криво ухмыльнулся, заключил:

– А говорящая у него погремуха, а? Чучело. Под стать его деятельности.

Хромой гость задумчиво почесал подбородок.

– И зачем он это делал? – спросил он. – Просто ради денег?

Торгаш почесал щеку, высморкался в грязный платок.

– Дочка у него больная вроде. Он в Зону и пришел, чтоб ей на