Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

– Давно пора! – крикнул в пустоту Щелчок.

– Правильно!

Хотя и единства у копателей не наблюдалось.

На этом моменте к Сороке подошел незнакомец – парень лет тридцати, невысокий, худощавый, с обветренным лицом. Его глаза горели, а на лице сияла победная улыбка.

– Эй, брат, а ты? С нами? Дадим козлам просраться, а?

Он положил на плечо Сороки руку. По-товарищески так.

– Пацюк, – тут же представился незнакомец. – Не слыхал?

– Нет.

– Да ну! Я ж сколько с Черметом дела веду…

Стоящий рядом Шершавый махнул рукой, объяснил:

– Да он тут новенький. Не знает еще порядков.

Пацюк понимающе кивнул, но руки с плеча не убрал:

– Ясно. Ну что, новенький? С нами, а? Упустим шанс – и следующего может не быть.

Следопыт закинул рюкзак за плечо, шумно выдохнул:

– У меня еще свои дела.

– Да какие тут вообще могут быть дела? Тут революция на носу! Свобода или вечное рабство!

Сорока промолчал, отвернулся.

Скол окликнул бойкого на язык незнакомца:

– Пацюк, оставь его. Он – чужак. И ему уже пора.

Следопыт пожал плечами и спокойно произнес:

– Вот, мне уже пора.

Уже перед самым выходом, когда сталкер зашнуровывал у порога рюкзак, к нему подсел Костик:

– Привет.

– Привет.

– Все-таки уходишь?

Сталкер отряхнул грязную штанину рукой.

– У меня истекает виза. Да и оставаться мне незачем.

Рыжий о чем-то задумался.

– Жаль. Я думал, останешься, поможешь делу…

– Какому делу? Ты про их самоубийственную затею?

Костик слегка смутился, почесал шею.

– Почему сразу самоубийственную? – возразил он.

– Сам догадаешься или подсказать? – съязвил сталкер. – Погоди… ты чего… ты с ними, что ли? Сдурел?

– Это единственный способ вернуть мои вещи. Я же тебе говорил – без материала мне возвращаться нельзя. А он – у них.

Сталкер обомлел. Едва не поперхнулся.

– Ты сейчас серьезно?

– Ну.

– Ты что, дебил? Дебил, что ли?

Рыжий обиделся, покраснел. Демонстративно вскочил на ноги, сплюнул на пол:

– Да пошел ты, Сорока.

И тут же растворился в полумраке ангара, затерявшись где-то среди других теней.

Сорока пожал плечами.

«Ну и черт с ним», – решительно подумал он.

У каждого свой крест, и каждый тащит его как может. И его внутренний груз и без того давил на плечи куда сильнее, чем любой рюкзак.

Бродяга потянулся, ощущая, как кости похрустывают от усталости, и направился к выходу. У того места, где когда-то были ворота, маячили двое. Одноглазый Щелчок, рядом – Тунец, последний был оживлен и о чем-то без умолку болтал, жестикулируя и похлопывая товарища по плечу.

Погода была на удивление ясной. Влажный туман над Топями поредел, уступая место теплым солнечным лучам. Оно уже не грело как прежде, но в воздухе еще витал сладковатый пьянящий запах гниющей растительности, смешанный с озоном, – Зона на мгновение притихла, притворилась безобидной.

Сорока подошел к копателям, поставив рюкзак на пол.

– Мужики, уходите? – спросил он, делая вид, что поправляет ремень.

Тунец обернулся, широко ухмыляясь почти во все зубы.

– Да так, идем в одно место.

– В раскоп? – сразу предположил следопыт.

– Раскоп подождет. Есть дела поважнее. А тебе чего?

– Я из Топей, виза кончилась. – Сорока развел руками, намекая на свой походный вид. – Одному с голыми руками по Зоне… Если по пути до границы, можно с вами?

Щелчок молча оценил его взглядом. Хмыкнул:

– Дробовик так и не вернул?

– Вернешь его тут, – криво ухмыльнулся сталкер.

– Жаль, хороший ствол был. Был бы у меня такой… – Он покачал головой. – Я-то не против, но посмотрим, что Скол решит. Мы как бы по делу…

Тунец повернул голову, махнул рукой и тихо буркнул:

– Скол… Скол другим занят, не будем отвлекать.

Одноглазый прищурился:

– Сдурел? Шеф велел…

– Да все нормально, – тут же перебил его Тунец. – Сорока, собирайся. До границы проводим, а дальше уже сам, ага?

Бродяга поправил рюкзак, попытался изобразить улыбку.

– Дальше мне и самому в одиночку проще. Спасибо.

Щелчок недоверчиво покачал головой.

– Зря ты так, Тунец… Сорока парень неплохой, но Чермет и Скол ясно сказали: без свидетелей…

На этих словах он не спеша вышел на свежий воздух. Тунец жестом показал Сороке – мол, не слушай его – и поманил за собой.

Бродяга потоптался на месте и пошел следом.

Троица двинулась прочь от ангара, оставляя за спинами гул голосов и тревожное ожидание. Солнце, поднимаясь выше, не столько грело, сколько слепило, выжигая ночную сырость и вытягивая из болот густой тяжелый пар. Воздух наполнялся терпкой смесью запахов: сладковатой вонью гниющей где-то в топях органики, едкой пылью ржавчины и внезапным, обманчивым ароматом цветущей глицинии – Зона дышала, как живое больное существо.

Они шли молча, растянувшись в колонну. Впереди, ни разу не сбавив шага, крался Щелчок. Его единственный глаз так и скользил по сторонам, выискивая малейшее движение в рыжей траве. За ним, почти наступая на пятки, семенил Тунец, нервно покручивая в руках какой-то болтик и без умолку что-то бубня под нос. Сорока замыкал это шествие, намеренно отстав от них на несколько шагов. Его взгляд, привыкший читать следы и аномалии, теперь был прикован к спинам спутников, будто ловя каждое их слово и каждый жест.

– Сорока, – позвал вдруг Тунец. – Я не совсем понял. Так что конкретно с Чучелом у вас случилось-то?

Бродяга переступил торчащий из лужи лист жести.

– Ты вроде все видел. И берлогу его, и чем он промышлял.

– Да я не про это, – отмахнулся диггер. – Я про Неумеху… Он что, правда сам его замочил?

Тунец вопросительно обернулся на сталкера, и Сорока ему кивнул.

– Стреляли оба. Я ранил. Он добил.

– Во дела, – цокнул языком Тунец. – А я-то всегда думал, у пацана кишка тонка.

Идущий впереди одноглазый Щелчок добавил:

– И правильно сделал. Гадюку эту… Как шеф под боком гниль не приметил?

Тунец смачно сплюнул под ноги, хрюкнул:

– Доверял… Оказалось, зря.

– Я вот что думаю, – продолжил одноглазый. – Один бы он такое дело не потянул. Наверняка ихний, бандитский, стукач.

Тунец тяжело вздохнул, поправляя лямки:

– Шеф так же думает. Вот фляга и свистнула…

Одноглазый убежденно выдал:

– И правильно! Давно пора было! Под ноготь всех их!

Следопыт промолчал. Ввязываться в спор он не желал.

Вскоре на их пути, как гнилой зуб, встала шлаковая гора – гигантский курган из спрессованного времени и человеческих амбиций. Нагромождение искореженной техники, заржавевших бочек и битого бетона вздымалось к небу, отбрасывая уродливую зубчатую тень. Воздух здесь звенел от невидимых аномалий, а из черных провалов между остовами грузовиков так и тянуло могильным холодом и запахом окисленного металла. Щелчок, не оборачиваясь, поднял сжатый кулак – мол, стоп. Так постояли немного. Прислушались. Тишину тут нарушал лишь