Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

Сорока попытался закричать, подняться – но тело его не слушалось, закованное свинцовым параличом сна. Он мог лишь наблюдать, как худая фигура взяла в руки ПДА Лазаря, к чему-то подключила, и дисплей коммуникатора загорелся. Что он пытался там найти? Затем Ковыряшка медленно повернул к сталкеру голову. Его глаза, две узкие щели, блеснули во тьме мертвым фосфоресцирующим светом. Он ухмыльнулся, обнажил свои мелкие острые зубы и подмигнул Сороке – коротко, похабно, будто делился некой грязной тайной.

Развернувшись, он скользнул в проем двери, ведущей в тот самый тоннель с аномалией. И исчез. Пропал из поля зрения.

Очнулся Сорока уже утром. Он дернулся и сел на койке. Напротив все на том же ящике сидела Полик. Но поза ее была неестественно напряженной, а лицо – серьезным, без тени уже привычной сталкеру полуулыбки. Она смотрела на него так, как будто ждала его пробуждения.

– Ты всю ночь ворочался, – тихо сказала она. – Кричал во сне.

Она протянула сталкеру стакан с водой, и тот отпил.

– Дурной сон. А что кричал?

– Я не поняла. Что-то бессвязное.

Сталкер прокрутил в голове остатки своего сна. Бред. Смесь лекарств, усталости и перегруженности головы.

– Слушай, – обратился он к девушке. – Это место. Точно нет никаких других путей сюда попасть?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Почудилось. – Сталкер взглянул на ПДА Лазаря.

Тот лежал на том же месте, где Сорока его и оставил.

– Ты себя плохо чувствуешь? – встрепенулась девушка.

Следопыт махнул рукой:

– Все в порядке. Здоров как бык.

Полик смотрела на него еще секунду, словно проверяя на вшивость, а потом беззвучно выдохнула. Она развернулась, подошла к двери и принесла рюкзак. Не его – старый, потрепанный, а другой – полевой, армейский, уже туго набитый и застегнутый.

– Твое старое барахло пришлось выкинуть, – сухо сказала она, кинув тяжелую поклажу ему на койку. – Все отсырело, проржавело и было в крови. Это тебе. И не спрашивай откуда.

Сорока молча взвесил рюкзак в руке. Укомплектован он был грамотно – чувствовалась рука профессионала.

– На столе новое белье. Чистые носки и еда на три дня.

Сталкер смотрел на нее, пытаясь понять подтекст этого внезапного подарка.

– Объяснишь? – потребовал он.

– Тебе пора, – ответила она, отворачиваясь и начиная машинально протирать стол. – Мичман вернулся. Утром. И он… ему не понравилось, что у нас гости.

Ее голос был ровным, но в нем слышалась сталь. Она не просила, а констатировала факт.

– Спасибо, – сухо произнес сталкер. – За все.

Девушка не ответила. Отвела взгляд и спросила:

– Еще не передумал идти в свой бункер?

Бродяга, еще не пришедший в себя, не успел ответить.

– Если нет – скоро Масюк пойдет на обход. Я попросила – он проводит тебя прямо к бункеру. А потом… потом – все.

Она сказала это на одном выдохе, будто выдавливая слова из себя.

– Спасибо. Я…

– Масюк выходит через час. – Она резко отвернулась и, не взглянув на сталкера, добавила: – Не теряй времени.

С этими словами девушка покинула помещение. Дверь захлопнулась, и в наступившей тишине Сорока слышал только высокий назойливый звон в ушах.

Снимок сделан солнечным днем с берега грязного водоема. На нем – уходящий в рыжую маслянистую воду гнилой понтон, а рядом, на островке, стоит облупленный мобильный бункер «Заря». Стеклянные блоки иллюминаторов давно потускнели, а по стенам, словно слезы, стекают бурые подтеки. Сооружение исписано граффити и матерными выражениями. Вокруг – мутная гладь озера, утыканная темными, как гробы, бочками.

Снизу подпись:

«Заброшенный бункер ученых проекта „Заря первая“».

Земснаряд Червя

Пустая бутылка выскользнула из потных пальцев и разбилась о ржавый пол на острые осколки. В затхлом воздухе повисла густая липкая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель по жестяной крыше.

– Твою мать, – сипло выдохнул торгаш, глядя на осколки.

Хромой у стойки не шелохнулся, лишь пальцы его чуть сильнее сжали костыль.

– Нервы? – хрипло спросил он, глядя на Червя из-под своих бинтов.

– Нервы. А у кого они тут в порядке? – буркнул тот, отошел от стойки, и его тень на стене словно бы переломилась, став уродливой и длинной.

Торговец, бурча под нос, начал собирать осколки и скидывать их в ржавое ведро.

Гость задумчиво помял сигарету в руке.

– И что, отпустили его наемники?

– Отпустили…

– Вот так просто? Взяли и помахали ручкой? Не верю.

Мерный, гипнотизирующий перезвон капель.

– Наемники свидетелей не оставляют. Это все знают.

Торгаш поднялся в полный рост, отряхнул руки.

– Парень, а ты сам-то хоть раз их встречал?

– Нет.

– Вот и не болтай ерунды, – буркнул Червь. – Все сказки и небылицы об их жестокости, холодном нраве – все туфта. Я с ними не первый год дела имею, многих знаю как облупленных. Да, есть среди них отморозки конченые, но людей больше. Дождь этот гадский! – сипло выдохнул он. – Достало…

Тяжелый душок перегара, въевшийся в дерево, казался в этот миг еще гуще.

– Что он тебе? – хрипло спросил гость. – Крыша течет?

Поймав на себе укоризненный взгляд, отмахнулся:

– Ладно, допустим, отпустили его эти наемники. Дошел он к своему бункеру? Как там… «Заря первая»?

Хозяин временного убежища разлил по стопке.

– Ага… Нет, сперва выпью. – Махнув стопку, сморщился, как чернослив, выдохнул: – Фух, хорошо… А что до Сороки – да, он нашел «Зарю-1»… и не только!

* * *

Несколькими сутками ранее

День

Подножие шлаковой горы покидали в полдень.

Трое – Сорока, Костик и их провожатый, Масюк. Они не спеша двигались по узкой, едва заметной тропе, вжавшейся в рыхлый ядовитый грунт. «Улей» остался позади – еще одно воспоминание в коллекции сталкера. Следопыт шел, автоматически отмечая ориентиры: слева – остов самосвала, похожий на гигантского жука, уже давно вросший в землю по самые ступицы. Справа – стрела крана, уткнувшаяся, как ржавое жало, в небо.

Над головами висело блеклое, белесое солнце, почти без тепла. Воздух был неподвижен и густ, пах окисленной сталью и чем-то едким, химическим. Но на севере, над черным зубчатым силуэтом Заповедника, что простирался за Рыжими топями, было уже совсем другое, сизо-свинцовое небо. Оттуда доносился какой-то тревожный гул. Будто там, за горизонтом, шла своя, великая и в то же время безразличная война. Ветер вырывал деревья с корнем. Это был настоящий шторм. И он не стоял на месте. Медленная и неотвратимая стена туч ползла на юг, поглощая свет.

Масюк, шедший впереди, обернулся, поймав взгляд двух