Вызов на себя - Александр Фрост

Вызов принял диспетчер Гулевич в двадцать три пятьдесят две.

— Скорая, слушаю.

В трубке было дыхание.

— Скорая, говорите. Что случилось?

Дыхание. Быстрое, неглубокое, с той характерной паузой на вдохе, которую Гулевич за одиннадцать лет научился узнавать, не думая.

— Адрес назовите. Адрес.

Что-то стукнуло — не в трубке, а дальше, в комнате.

Гулевич уже смотрел на экран, где высвечивался номер и привязанный к нему адрес: Полевая, 26, квартира 9. Он уже нажимал.

— Слышу вас, — сказал он в трубку. — Бригада выехала. Не кладите трубку, говорите со мной. Как вас зовут?

Связь оборвалась.

Гулевич перезвонил. Пошли гудки, и он слушал их все двадцать, и всё это время смотрел на строчку в базе, где рядом с номером стояло имя абонента, потому что номер был служебный, привязанный к подстанции.

«Ветлицкая О. А., врач, 3 п/с».

Бригада приехала в ноль ноль девять.

Дверь была заперта. Фельдшер Тимохин колотил в неё две минуты, потом побежал к соседям, потом вниз — искать, кто вскроет.

В ноль тридцать шесть дверь открыл наряд, приехавший на сигнал.

Оксана Аркадьевна Ветлицкая, тридцати восьми лет, врач выездной бригады третьей подстанции, лежала в комнате между диваном и столом. Телефон был на полу, в полуметре, экраном вниз.

На столе стояла початая коробка конфет и две чайные пары.

Обе чашки были грязные.

Астахов приехал в час двадцать.

Полевая, 26 — панельная девятиэтажка, двор с новой детской площадкой и старыми тополями, и от подъезда до дома, где жила мать Астахова, было четыреста метров и один поворот.

Он отметил это про себя и убрал.

— Ну что вы за человек, — сказал Гринько вместо приветствия. Он был в весенней куртке и без шапки, и волосы у него стояли дыбом. — Апрель, ночь с воскресенья на понедельник, я лёг в одиннадцать.

— Что имеем?

— Имеем врача, — сказал Гринько. — И это, Астахов, я вам говорю сразу, будет громкое дело, потому что медиков в этом городе триста человек, и завтра к обеду об этом будут знать все триста.

Астахов присел.

Женщина лежала на боку, подтянув правую руку под себя. На ней был домашний костюм и шерстяные носки. Волосы собраны в хвост.

— Причина?

— Тупая травма головы, — сказал Гринько. — Одна. Затылочная область. Предмет тяжёлый, с ограниченной поверхностью.

— Падение?

— Не падение. — Гринько показал карандашом на угол стола, потом на пол. — Я проверил все углы, все кромки. И геометрия не та, и высота не та. Её ударили.

— Сколько ударов?

— Один, — сказал Гринько. — Один, Астахов. Это важно, запишите. Один удар и всё. Ни борьбы, ни защитных повреждений на руках, ни второго удара, ни третьего.

— То есть не в драке.

— То есть человек ударил один раз, — сказал Гринько, — и остановился.

Лида Ковач работала у стола.

— Две чашки, — сказала она, не поднимая головы. — Обе пили. Заварка в чайнике свежая, ещё тёплая была, когда я приехала. Коробка конфет вскрыта, четыре штуки съедены.

— Гости?

— Гость, — сказала Лида. — Один. И вот ещё что тебе не понравится: он вымыл ложки.

Астахов посмотрел на неё.

— Ложки?

— Две чайные ложки. — Лида показала на сушилку у раковины. — Стоят чистые, мокрые. Чашки грязные, конфетница грязная, а ложки помыты. Я такое второй раз в жизни вижу.

— Первый раз когда был?

— В двадцать втором. Мужик задушил жену и вымыл посуду. Всю. Восемнадцать предметов. — Лида пожала плечами. — Психолог тогда сказала: это не заметание следов, это попытка вернуть комнате порядок.

Астахов встал и обошёл квартиру.

Двушка, чисто, книг много, на подоконнике рассада в стаканчиках — помидоры, подписанные фломастером. На холодильнике — магниты и расписание смен, распечатанное на принтере.

В прихожей на крючках висели куртка, ветровка и рабочая, с шевроном скорой.

Замок был целый. Дверь железная, глазок на месте, цепочка не сорвана.

— Она его впустила, — сказал Астахов.

— И напоила чаем, — сказала Лида.

В два сорок Астахов сел за её стол.

На столе лежали: ноутбук, зарядка, стопка распечаток по вызовам, две ручки, аптечная резинка и общая тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, в синей обложке.

Тетрадь лежала не поверх бумаг, а под ними, у самого края, в тени монитора.

Астахов надел перчатки и открыл.

Первая страница была расчерчена на четыре колонки: дата, адрес, повод к вызову, примечание.

«12.11. Кедрина 4-118. Гипертонический криз. Норма. 14.11. Стеклова 7-3. Температура у ребёнка. Норма. 14.11. Литейная 22, у остановки. Мужчина без сознания. Норма. 19.11. Полевая 26-9. Я. Не спала третью ночь. Показалось у зеркала. Списываю на смены.»

Астахов перевернул страницу.

«23.11. Заводская 41-56. Вызов к пожилой. Дочь у постели. С дочерью что-то не так. Смотрю и не могу поймать что. Записываю, чтобы потом. 2.12. Крамского 18. Вызов на подъезде, ложный. Стоял мужчина у второго подъезда в 3 часа ночи. Не курил, не ждал, не пьяный. Просто стоял. Когда фары — не отвернулся. 9.12. Кедрина 4-118. Тот же дед, тот же криз. У соседки по площадке под лицом второе. Видела две секунды. Записываю честно: две секунды, дальше ничего.»

Астахов читал, и у него медленно холодело в затылке.

«17.12. Не могу спать. Обошла всю квартиру с фонариком, как дура. 19.12. Сегодня на вызове поняла: их видно по глазам. Не по лицу. Лицо у них правильное. Глаза стоят чуть-чуть не там, где надо, и если смотреть в упор, они это исправляют. 21.12. Спросила у Кислицына, не замечал ли он на смене странного. Он сказал: замечал. Больше ничего не сказал.»

Дальше записи шли ровнее, и в них появилась система: она перестала писать «показалось» и начала писать «отметить».

«5.01. Отметить: они не любят, когда смотришь долго. Отходят. 14.01. Отметить: в отражении не держатся. 27.01. Отметить: в этом городе их много. Я за два месяца насчитала одиннадцать. Одиннадцать, Оксана. Ты либо больна, либо нет. 2.02. Я не больна. Я проверилась. МРТ, невролог, окулист, всё чисто. Я не пью, не курю, сплю плохо, но сплю.»

Астахов перевернул ещё несколько листов.

«14.02. Смена. Вызов Кедрина 4-118, третий раз к тому же деду. Отёк