Вызов на себя - Александр Фрост
Не было такого случая.
Ни одного за сорок лет записей.
«Они не бьют, — писал дед в четвёртой тетради, за девяносто шестой. — Это надо помнить и не путать. Бить — это по-нашему, по-человечески: в драке, со зла, с испугу. У них другое. Они приходят, делают и уходят, и после них остаётся тело, к которому не придерёшься. Если человека ударили и он лежит в крови — значит, его убил человек, и ищи человека».
Астахов прочитал это в пятницу вечером и минут десять сидел, глядя в стену.
Потом закрыл тетрадь и поехал на подстанцию, потому что была пятница, а расхождение по журналам никуда не делось.
Гринько вызвал его сам — позвонил в четверг вечером и сказал одно слово: «Зайдите».
Он сидел у себя, между шкафом и календарём, который наконец сменили, и календарь был за нынешний год, и это почему-то бросалось в глаза.
— Садитесь. — Он подвинул заключение. — Читайте.
Астахов прочитал.
— Один удар, — сказал Гринько. — Затылочная область. Предмет тяжёлый, с ограниченной поверхностью, вероятнее всего цилиндрический, с гранями. Смерть наступила не сразу: от четырёх до двенадцати минут.
— Она была в сознании?
— Часть этого времени — да, — сказал Гринько. — Иначе она не набрала бы номер.
Он снял очки.
— Астахов, я вас вызвал не за этим. Заключение вам передали бы и без меня. Я вас вызвал, чтобы сказать одну вещь, и вы её выслушаете, потому что я старше вас на двадцать два года.
— Слушаю.
— Вы ищете не там, — сказал Гринько.
Астахов молчал.
— Я не знаю, что вы ищете, — продолжал эксперт. — Я не хочу знать, я вам говорил, у меня внуки. Но я тридцать один год смотрю на людей, которых убили, и я вам скажу, как это выглядит с моей стороны.
Он положил ладонь на заключение.
— Один удар сзади, тупым предметом, который человек принёс с собой в кармане и не собирался применять. Никакой подготовки. Никакой аккуратности. После этого он не обыскал квартиру, не забрал её тетрадь, которая лежала на столе и в которой, как я понимаю, всё написано, не унёс телефон, по которому она вызвала помощь. Он даже дверь за собой захлопнул, а не прикрыл.
— Он вымыл ложки, — сказал Астахов.
— Вот именно, — сказал Гринько. — Он вымыл ложки. Знаете, кто моет ложки? Не убийца. Ложки моет человек, который двадцать минут не может сообразить, что ему делать, и хватается за то, что руки умеют.
Он надел очки.
— Это сделал свой, — сказал он. — Растерянный, испуганный, из её же круга. Не организация, Астахов. Не система. Не «те, кто умеет». Обыкновенный сослуживец, у которого что-то было на кону.
Астахов сидел, глядя в заключение.
Он девять дней ходил по дворам и снимал столбы. Он два вечера перечитывал дедовы тетради за девяносто восьмой год. Он потерял пять суток, и, что было хуже, он потерял их с уверенностью человека, который наконец-то знает больше остальных.
— Аркадий Львович, — сказал он. — Спасибо.
— Не благодарите. — Гринько махнул рукой. — Я вам это говорю, потому что вы за полгода стали видеть слишком много редкого. А редкое, майор, потому и редкое, что его мало. В нашем деле в девяти случаях из десяти всё скучно: деньги, ревность, спьяну и по глупости. И если вы это забудете, вы станете плохим сыщиком — а вы, к сожалению, хороший.
Астахов встал.
У двери он остановился.
— А десятый случай?
Гринько посмотрел на него поверх очков.
— А в десятом случае, — сказал он, — я пишу «механизм достоверно не установлен» и иду домой. Идите работать.
Гладышева Игоря Львовича вызвали в отдел в понедельник.
Он пришёл в свитере, с папкой, и сразу стало ясно, что это тот же тип, что Дорош в феврале, только чище: человек, который заранее продумал, как будет выглядеть.
— Игорь Львович, вы выдаёте укладки бригадам.
— Я, и ещё три человека по графику.
— За полгода по вашей подстанции расхождение в сорок одну ампулу.
— Такое возможно, — сказал Гладышев спокойно. — У нас списание ведётся вручную. Бригада вернулась в четыре утра, врач заполняет карту после смены, по памяти. Ошибки бывают.
— Сорок одна ошибка?
— За полгода при сорока вызовах в сутки? — Он пожал плечами. — Это меньше процента.
Он был готов, он отвечал ровно, и Астахов понял, что через час придётся его отпустить.
— Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?
— Дома. С женой.
— Кто ещё подтвердит?
— Никто, — сказал Гладышев. — Я в это время сплю.
Его отпустили в семнадцать сорок.
Шмелёв смотрел ему вслед из окна.
— Мишань, он врёт.
— Врёт.
— И у нас на него ничего.
— Пока ничего.
Шмелёв отошёл от окна и сел на подоконник.
— Я тебя сейчас спрошу один раз, — сказал он. — И ты мне ответишь или скажешь «нет», но не будешь врать. Договорились?
— Договорились.
— Ты девять дней ходил по дворам и фотографировал столбы. — Шмелёв говорил спокойно, и это было хуже крика. — Ты снял восемнадцать столбов, я видел твою галерею, ты у меня зарядку просил. Ты искал что-то конкретное. Что?
Астахов молчал.
За окном стоял апрель, третий час дня, и на подоконнике лежала мёртвая муха, проснувшаяся не вовремя.
— Метку, — сказал он.
— Чью?
— Тех, кто убил Настю.
Шмелёв очень медленно слез с подоконника.
— Так, — сказал он. — Сядь.
— Костя.
— Сядь, я сказал. Я двенадцать лет в розыске, и я знаю, что дальше будет: ты сейчас скажешь два предложения и замолчишь, а я потом полгода буду думать. — Он придвинул стул и сел напротив. — Не в этот раз. Рассказывай подряд.
И Астахов рассказал.
Он рассказал ему про закрытую структуру, очень старую, которая существует в стране не первое столетие и о которой не написано ни в одном источнике,