Вызов на себя - Александр Фрост

Кислицын Аркадий Матвеевич, фельдшер выездной бригады, вернулся с вызова в тринадцать сорок.

Ему было на вид лет пятьдесят: сухой, невысокий, с короткими седыми волосами и очень спокойными руками. Он снял куртку, вымыл руки до локтей, вытер их бумажным полотенцем и только потом сел напротив.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Аркадий Матвеевич, вы четыре года работали с Ветлицкой.

— Четыре года и два месяца.

— Расскажите про неё.

— Она умела разговаривать с испуганными, — сказал Кислицын. — Это редко. Врача учат лечить, а разговаривать не учат, это либо есть, либо нет. У неё было.

Он говорил ровно, чуть медленнее обычного человека, и Астахов слушал не слова, а именно эту медленность.

— Когда вы видели её в последний раз?

— В субботу. Сдали смену в восемь утра, разошлись.

— Она вам ничего не говорила?

— Говорила, — сказал Кислицын. — Она сказала: Аркаша, я в понедельник сделаю одну глупость, и если она получится, я тебе расскажу.

— Что за глупость?

— Не сказала.

Астахов положил на стол копию страницы — той самой, за четырнадцатое февраля.

— «Спросить у К.». Это вы?

Кислицын прочитал.

— Я, — сказал он.

— Она спросила?

— Спросила.

— Что вы ответили?

Фельдшер помолчал.

— Я ответил, что маркировка бывает разной, потому что закупки идут разными партиями, — сказал он. — И что если ей кажется, что что-то не так, надо писать служебную записку заведующей в тот же день.

— Она написала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я её отговорил, — сказал Кислицын.

В кабинете стало тихо.

— Объясните, — сказал Астахов.

— Я сказал ей: Оксана, ты сейчас в таком состоянии, что тебе всюду видится неправильное. — Фельдшер смотрел на свои руки, лежащие на столе. — Она полгода ходила и записывала в тетрадку то, чего не могло быть. Я это знал. И когда она пришла ко мне с ампулами, я подумал, что это то же самое.

— А это было не то же самое.

— Это было другое, — сказал Кислицын. — И я это тоже понял. Через день.

— Почему вы тогда сами не написали?

Он поднял глаза.

У него были обыкновенные серые глаза сорока-пятидесятилетнего мужчины, уставшие, чуть воспалённые от ночной смены, и они были совершенно на своём месте.

— Я не имею права писать служебные записки, — сказал Кислицын.

— Вы фельдшер выездной бригады.

— Да.

— И что вам мешает?

Кислицын молчал секунд шесть.

— Личные обстоятельства, — сказал он наконец.

Астахов смотрел на него в упор, как научился смотреть за эту зиму: долго, не мигая, до того момента, когда лицо начинает садиться неправильно.

Ничего не произошло.

Совершенно ничего.

И всё-таки Астахов, вставая, отметил три вещи, каждая из которых по отдельности не значила ничего.

Кислицын не пил чай, который ему поставили.

Он вымыл руки до локтей после вызова, хотя был в перчатках, и вымыл их водой почти горячей — Астахов слышал, как шумит кран, и видел пар.

И за весь разговор он ни разу не посмотрел в окно, хотя за окном шёл первый настоящий весенний дождь, и все, кто был в этой комнате за последние два часа, хоть раз, да поворачивали голову.

Журналы за полгода Шмелёв поднимал четыре дня, и на пятый пришёл с распечаткой и с лицом человека, который наконец нашёл, что искал.

— Смотри, — сказал он. — Я взял расход по трём препаратам, самым дорогим из тех, что у них ходят. Сравнил три вещи: сколько получено со склада, сколько списано по картам вызовов и сколько реально должно было уйти по диагнозам.

— И?

— И по двум препаратам всё сходится. А по третьему за полгода расхождение в сорок одну ампулу.

Астахов взял распечатку.

— Сорок одна ампула — это много?

— Это по девять тысяч штука, — сказал Шмелёв. — Это триста семьдесят тысяч, Мишань. И это только за полгода и только по одной подстанции.

— Кто списывал?

— Вот тут интересно. — Шмелёв ткнул пальцем. — Списание идёт по бригадам, подпись врача. Расхождения размазаны по семи бригадам, ни одной больше пяти ампул. Красиво размазаны, аккуратно.

— То есть человек имел доступ ко всем бригадам.

— То есть человек сидел на складе или рядом со складом, — сказал Шмелёв. — Я запросил, кто выдаёт укладки.

— И кто?

— Старший фельдшер подстанции, — сказал Шмелёв. — Гладышев Игорь Львович. Сорок семь лет, на подстанции девятнадцать лет, на хорошем счету.

Астахов посмотрел на распечатку.

— Одиннадцатое февраля, — сказал он. — Четырнадцатое февраля. Двадцать седьмое февраля.

— Что?

— Даты расхождений по бригаде Ветлицкой. Три штуки. — Астахов поднял голову. — Она записала только четырнадцатое, потому что четырнадцатого была на вызове и открыла укладку сама. Про два других она не знала.

Шмелёв присвистнул.

— Значит, она нащупала краешек.

— Значит, она нащупала краешек, — сказал Астахов, — и спросила у своего фельдшера, а не у заведующей.

— А фельдшер?

— А фельдшер её отговорил, — сказал Астахов. — И на этом всё встало на полтора месяца.

Тавро Астахов нашёл на девятый день, и нашёл его не потому, что был внимателен, а потому, что искал.

Он искал его с той ночи.

Он обошёл двор на Полевой четырежды: сначала бегло, потом по секторам, потом с фонарём в темноте, потом днём с фотоаппаратом. Он осмотрел все восемь тополей, три столба, ограду площадки, торцы гаражей и трансформаторную будку.

На девятый день он нашёл.

Фонарный столб у второго подъезда, на высоте человеческого роста, с той стороны, которая смотрит в глухую стену.

Три косые насечки. Короткие, одинаковые, сделанные чем-то узким и очень острым. Металл в глубине насечек был светлый, незаржавевший.

Астахов стоял и смотрел на них минуты три.

Потом сфотографировал — на снимке вышел столб, серый и пустой, — и поехал в отдел, и с этого дня следующие пять суток были потеряны.

Он потом честно сказал себе, что они были потеряны, и записал это в блокнот, тот самый, куда с февраля выписывал то, что нельзя было приобщить.

Он поднял по городу все происшествия за апрель. Он проверил четыре смерти, которые Гринько подписал как