Вызов на себя - Александр Фрост

— То есть такое бывает?

— Такое бывает везде, где есть склад и люди, — сказала Инга Робертовна ровно. — У нас препарат идёт по журналу: получен, израсходован, ампула сдана. Есть контроль. Есть проверки. И тем не менее раз в несколько лет где-нибудь всплывает, и всякий раз оказывается, что человек, который это делал, был на хорошем счету.

Она встала.

— Я вам дам журналы за полгода. Все. Не потому, что обязана, а потому, что это моя подстанция и я хочу знать.

Прощание было в среду, в морге на Заводской, и Астахов приехал не потому, что так положено вести дело, а потому, что не смог не приехать.

Народу было много. Приехали три бригады с третьей подстанции, приехали со второй и с пятой, пришли из Второй городской, стояли в коридоре и на крыльце, и половина была в форме, потому что заступать через два часа.

Зинаида Марковна, дежурная, за тридцать лет видевшая всё, в этот день не ворчала ни на кого.

— Своих хоронят, — сказала она Астахову в коридоре. — Это всегда хуже.

Инга Робертовна Пац стояла у изголовья с очень прямой спиной и не плакала. Она сказала четыре предложения — про то, что Оксана Аркадьевна двенадцать лет ездила по этому городу, что за двенадцать лет у неё не было ни одного обоснованного нарекания и что подстанция берёт на себя всё.

Потом говорил кто-то из молодых, сбился и не договорил.

Кислицын стоял у стены, в стороне от всех, и за час не подошёл к гробу ни разу.

Астахов отметил это машинально, как отмечал всё в те дни, и тут же забыл, и вспомнил только через две недели, на набережной.

Бывший муж пришёл последним и стоял у самой двери.

Его звали Роман Ветлицкий, ему было сорок два, они развелись шесть лет назад, и в материалах он проходил как «отработан, алиби подтверждено»: в ту ночь он был в Волоцке на дне рождения тёщи от второго брака, и это подтверждали одиннадцать человек и две геолокации.

Астахов подошёл к нему на крыльце.

— Роман Андреевич.

— Я всё уже сказал вашим.

— Я не по делу.

Ветлицкий посмотрел на него недоверчиво.

— А по чему?

— Она в последние полгода изменилась, — сказал Астахов. — Мне это все говорят и никто не может объяснить. Вы её знали дольше всех.

Ветлицкий закурил, не спрашивая.

— Мы шесть лет как разошлись, — сказал он. — Но созванивались. По-человечески, без этого всего.

— И?

— И она мне в феврале позвонила. — Он затянулся. — В одиннадцать вечера, чего сроду не делала. Спросила, помню ли я тётю Валю.

— Кого?

— Её тётку по матери, — сказал Ветлицкий. — Валентина Аркадьевна, она умерла в шестнадцатом году. Странная была старуха, жила в Слободе, всю жизнь одна. Мы к ней ездили раза три, и Оксана каждый раз потом два дня ходила чёрная.

— Почему?

— Тётка ей говорила всякое. — Он пожал плечами. — Что в роду у них через одного «глазастые». Что мать её, Оксанина то есть, тоже была глазастая, но замолчала и умерла молодой. Оксана этого терпеть не могла, у неё от этих разговоров волосы дыбом.

Астахов стоял очень спокойно.

— И что она спросила в феврале?

— Спросила, не осталось ли у меня тёткиных бумаг, — сказал Ветлицкий. — Я говорю: каких бумаг, Оксан, семь лет прошло, там квартиру давно продали. А она говорит: жаль. И всё.

Он бросил сигарету и растёр каблуком.

— Знаете, что самое поганое? — сказал он. — Я тогда положил трубку и подумал: вот, началось. Как у тётки. Я про себя решил, что у неё это по наследству, и что надо бы съездить, посмотреть, может, к врачу отвести.

— И не съездили.

— И не съездил, — сказал Роман Ветлицкий. — Я в марте два раза собирался. Работа, знаете.

Он посмотрел на дверь морга, за которой стояли люди в синей форме.

— Вы её найдите, — сказал он. — Того, кто.

— Найдём.

— Вы это всем говорите.

— Не всем, — сказал Астахов.

Мохова Валерия Степановича взяли в отработку в тот же день, и он оказался ровно таким, каким выглядел по бумагам.

Пятьдесят четыре года, вахтовик, вспыльчивый, с тремя жалобами, из которых одна — на Ветлицкую.

— Она мать не спасла! — сказал он с порога, ещё до вопросов. — Приехали через сорок минут, а надо было через десять!

— Через двадцать одну, — сказал Шмелёв, глядя в карту вызова. — Двадцать одна минута, Валерий Степанович. Норма по городу — двадцать.

— Всё равно поздно!

— Это правда, — сказал Астахов. — Иногда поздно даже когда вовремя.

Мохов задохнулся и сел.

Он ругался ещё минут пять, а потом сдулся и стал говорить про мать: что ей было семьдесят девять, что она болела четыре года и что он в тот вечер был на смене и приехал уже к утру.

— Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?

— В Ключах, — сказал Мохов. — На вахте. Я туда в четверг заехал, в пятницу заступил.

Проверили. Табель, пропуск, две камеры.

Он не мог быть на Полевой.

— Ну вот, — сказал Шмелёв, когда Мохов ушёл. — Один минус. Мишань, у меня к тебе вопрос, только не убивай.

— Спрашивай.

— Ты этой ночью тетрадь читал два часа. — Шмелёв смотрел прямо. — Я стоял у окна и видел. Ты сидел за её столом и читал, а потом сфотографировал одну страницу и убрал тетрадь.

— Читал.

— Что там?

— Там записи по вызовам, — сказал Астахов. — И записи личные. Она полгода вела дневник, потому что у неё было ощущение, что она сходит с ума.

— И?

— И она не сходила, — сказал Астахов. — Она просто очень много работала и очень мало спала.

Шмелёв смотрел на него ещё три секунды.

— Ага, — сказал он. — Хорошо.

Он взял свою куртку и пошёл к двери, и уже у двери сказал, не оборачиваясь:

— Знаешь, ты в марте на кладбище попросил у меня до весны. Я согласился.

— Помню.

— Так вот, — сказал Шмелёв. — На реке лёд уже вторые