Вызов на себя - Александр Фрост

Эта запись была втиснута между двумя другими, короткая, деловая, без всяких «отметить», и Астахов проехал бы её глазами, если бы не привычка читать всё подряд.

Он вернулся и прочитал ещё раз.

Потом сфотографировал страницу и пошёл дальше.

Записи за март были реже. Она уставала.

«3.03. Больше не считаю. Смысла нет. 11.03. Кислицын опять не пошёл со мной в приёмный покой. Он туда не заходит. Никогда. Проверила по журналу: за четыре года ни разу. 19.03. Я не могу с этим одна. Мне нужен кто-то, кто тоже.»

Дальше шли три пустые страницы.

А на четвёртой, последней исписанной, стояла одна запись — от двадцать девятого марта, за неделю до этой ночи:

«Нашла.

Он из полиции. Майор, фамилия на «А», вёл дело в Заречном парке осенью и дело на Мебельщиков зимой. Я про них читала в «Вестнике» и не могла понять, почему у меня от этих двух статей одинаковое чувство.

Оба дела он закрыл так, будто знал больше, чем написал.

Позвоню в понедельник. Скажу как есть. Если он решит, что я сумасшедшая, — ну и пусть, я хоть попробую.»

Астахов сидел за её столом и держал тетрадь двумя руками.

За окном светало — в апреле светает рано, — и внизу, во дворе, кто-то заводил машину, и от реки, до которой отсюда было полтора километра, шёл гул: третий день ломало лёд.

«Позвоню в понедельник».

Сегодня был понедельник.

— Значит, так, — сказал Гурьев в девять утра, и в кабинете стояли восемь человек, потому что дело действительно оказалось громким уже к семи. — Врач скорой помощи. Убита у себя дома. В городе триста медиков и все они с утра в чатах.

Он оглядел кабинет.

— Астахов ведёт. Шмелёв, Радченко, Витя — с ним. Остальные по своим делам, но если Астахов попросит — дадите людей и не будете мне рассказывать про нагрузку. Всё. Астахов, останься.

Когда все вышли, Гурьев сел и потёр лицо.

— Что там реально?

— Реально — впустила знакомого, пила с ним чай, получила один удар в затылок и успела набрать сто три.

— Не сто два?

— Не сто два, — сказал Астахов. — Это первое, что мне не нравится.

— Объясни.

— Человек, на которого напали, звонит в полицию. Человек, которому плохо, звонит в скорую. — Астахов положил на стол лист. — Она врач. Она двенадцать лет ездит на вызовы. Она набирает сто три, зная, что приедет бригада с её же подстанции. Не полиция. Свои.

Гурьев подумал.

— Хотела, чтобы приехали свои?

— Или хотела, чтобы приехали быстро, — сказал Астахов. — До третьей подстанции от её дома семь минут. До нас — двадцать.

— А может, просто рефлекс. Она этот номер двенадцать лет набирает.

— Может, и рефлекс, — согласился Астахов. — Я это тоже держу.

Гурьев кивнул на тетрадь, лежащую в прозрачном пакете.

— Это что?

— Изъято при осмотре. Записи по вызовам, личные.

— Что-нибудь есть?

Астахов посмотрел на пакет.

Он мог сказать: там девяносто шесть листов, из которых семьдесят исписаны, и большая часть этих записей — про то, как женщина полгода сходила с ума ровно тем же способом, каким сходил с ума я сам с апреля прошлого года. Он мог сказать: в последней записи она пишет, что нашла меня и собиралась позвонить сегодня.

— Есть одна рабочая запись, — сказал он. — Четырнадцатое февраля. Вызов на Кедрина, четыре. В укладке ампулы с посторонней маркировкой. Пометка: «спросить у К.».

Гурьев поднял брови.

— Препараты?

— Похоже.

— Вот с этого и начинай, — сказал Гурьев с явным облегчением. — Медики, препараты, списание — это я понимаю, это живая версия. Что ещё?

— Ещё бывший муж, ещё жалобщики. За два года на неё три жалобы, одна с угрозами. Мохов Валерий Степанович, у него мать умерла в январе после её вызова.

— Отработать в первую очередь.

— Уже отрабатываем.

Гурьев помолчал.

— Астахов. У тебя лицо.

— Ночь не спал.

— У тебя лицо не от ночи, — сказал Гурьев. — У тебя такое лицо было в декабре, когда ты старуху из двадцать пятой квартиры не уберёг.

Астахов молчал.

— Слушай меня, — сказал Гурьев. — Ты её не знал. Ты её первый раз увидел сегодня ночью. Ты за неё не отвечал.

— Я знаю, — сказал Астахов.

Он взял пакет с тетрадью и вышел.

Третья подстанция скорой помощи стояла на Заводской, в приземистом здании шестидесятых годов, и внутри пахло так, как пахнет только в таких местах: спиртом, мокрой резиной и растворимым кофе.

В комнате отдыха сидели восемь человек и молчали.

— Мы работаем, — сказала заведующая, Инга Робертовна Пац, женщина лет пятидесяти с очень прямой спиной. — Вы не думайте. Бригады уходят по графику. Просто между вызовами вот так сидят.

— Расскажите про неё.

— Двенадцать лет у меня. — Пац села, сложила руки. — Пришла после интернатуры, я её брала. Хороший врач. Не блестящий — хороший, а это в нашем деле дороже. Спокойная на вызовах.

— Конфликты?

— С пациентами — как у всех. С коллегами — нет.

— А в последние полгода она не изменилась?

Пац помолчала.

— Изменилась, — сказала она. — С ноября. Стала уставать. Я её дважды снимала со смены, отправляла домой. Она бралась за подработки, брала лишние сутки, я запрещала.

— Почему брала?

— Ипотека, — сказала заведующая. — И ещё, я думаю, ей дома было пусто.

— Она с кем-нибудь дружила здесь?

— С Кислицыным ездила четыре года. Они постоянная пара, врач и фельдшер. — Пац кивнула на дверь. — Он в шестой бригаде, сейчас на вызове, к обеду будет.

Астахов записал.

— Инга Робертовна. Четырнадцатого февраля бригада Ветлицкой выезжала на Кедрина, четыре, квартира сто восемнадцать. Отёк лёгких, госпитализация.

— Возможно. У нас в сутки сорок вызовов.

— Она сделала запись, что в укладке были ампулы с посторонней маркировкой.

Спина у заведующей стала ещё прямее, хотя казалось, что это невозможно.

— Она мне об этом не докладывала, — сказала Пац.

— А если бы доложила?

— Я бы подняла всю подстанцию за три часа, — сказала она. — И вы бы сейчас