Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

— А ради чего?

— Ради себя, — сказал Ильчук. — Чтобы у вас был хоть один, кого вы не.

Он положил карандаш.

— Я не в упрёк, — сказал он. — Я, наоборот, думаю, что это правильно. Человеку надо, чтобы у него был кто-то, кого он не.

Восьмая тетрадь Кирилла Гнатюка кончалась записью от двадцать девятого ноября две тысячи двенадцатого года, за девятнадцать дней до его смерти.

Астахов дочитал её в июле, ночью, в подвале на Тополиной, при свете настольной лампы.

«29 ноября. Плохо себя чувствую, вторую неделю. Пишу коротко.

Вчера приезжал Егор. Первый раз за четырнадцать лет. Приехал на автобусе, привёз мёду, сидели три часа.

Он постарел сильнее, чем я. Говорит мало.

Спросил меня: не жалею ли я, что отказался.

Я ему сказал: Егор, я четырнадцать лет живу и работаю, и меня не тронули. Значит, они не всех берут, кто отказался. Значит, дело не в мировой.

Он на это ответил вот что, и я записываю дословно, потому что он это сказал так, как говорит человек, который додумался давно и молчал:

“Кирилл, я не про них боюсь. Я про то, что нас было четыре рода, а теперь два. И половину из тех, кого не стало, забрали не они”.

Я спросил: а кто?

Он сказал: не знаю. Сказал: “Тех, кого берут они, я узнаю по тавру. А есть такие, кого берут без тавра, и после них ничего не остаётся — ни знака, ни следа, ни памяти. Я за сорок лет насчитал девять”.

Девять, он сказал.

Больше мы к этому не возвращались, пили чай, он уехал.

Пишу и думаю: надо бы съездить к нему летом.

Не съезжу. Ноги».

Девятого августа, в субботу, Астахов сидел в подвале на Тополиной и сводил.

Он делал это раз в несколько месяцев: брал лист ватмана — тот самый, что висел на стене с прошлой зимы, — и переписывал набело всё, что не помещалось ни в одно уголовное дело.

В левом столбце шли даты.

Февраль 1998 — человек в пальто у деда. У калитки Симоненко стоит женщина. Июнь 1998 — человек в пальто у Кирилла Гнатюка в Волоцке. «Вы четвёртый в этом году, кто отказался». 1978, Волоцк, вокзал — Литвин чует человека в пальто. 1989, остановка — человек в пальто говорит Кислицыну сидеть тихо. В стороне стоит женщина. Апрель прошлого года — Настя возвращает медь. Через два дня — мост. 2021 — начало покупки базы у ритуального агента. Женщина в очках. Май этого года — привокзальный сквер. Восемь тетрадей.

Он смотрел на этот столбец долго.

Потом взял вторую тетрадь Кирилла Гнатюка, открыл на записи от двадцать девятого ноября две тысячи двенадцатого года и переписал в правый угол ватмана две строки:

«Нас было четыре рода, а теперь два».

«Есть такие, кого берут без тавра, и после них ничего не остаётся. Я за сорок лет насчитал девять».

Он положил ручку и сел.

Год и три месяца назад, в Заречной роще, в мае, человек, у которого нет имени и лица, сказал ему: «У нас это называется чужая запись. За двести лет по нашему ведомству их было девять. Все девять — в семьях вроде вашей».

Дед насчитал девять за сорок лет.

Они не могли считать одно и то же — не при такой разнице. Или они считали одно и то же, и тогда кто-то из двоих врал.

Астахов взял ручку и написал внизу ватмана, под чертой, четыре слова.

«Он считал не всех».

Потом подумал и дописал ещё одну строку.

«Или ему показывают не всё».

Наверху хлопнула дверь.

— Брат! — крикнул Пашка с лестницы. — Ты тут?

— Тут.

Пашка спустился — прямо со смены, в жилете, с двумя пакетами.

— Я жрать привёз, — сказал он. — И вот ещё.

Он поставил на ящик третий пакет — маленький, из книжного.

— Это что?

— Нитки, — сказал Пашка. — Льняные, суровые, номер тридцать. И иглы переплётные, три штуки. Я в мастерской заказывал, они две недели везли.

Астахов посмотрел на него.

— Зачем?

— Затем, — сказал Пашка, — что я за лето научился переплетать. По книжке и по видео. Я на старых журналах тренировался, у меня в комнате их полсотни.

Он сел на ящик напротив.

— Я вот что придумал, брат, — сказал он. — Мы девять листов не найдём. Их полста лет нет, их, наверное, сожгли в тот же день.

— И?

— И я хочу вшить туда пустые, — сказал Пашка. — Девять пустых листов на то же место. И надписать на первом одну строчку.

— Какую?

— «Здесь было девять листов. Вырезаны до 1975 года. Кем и почему — неизвестно», — сказал Пашка. — И дальше дату и подпись.

Астахов долго молчал.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, что мы теперь тоже пишем в эту книгу, — сказал Пашка. — И затем, брат, что кто-то через сто лет её откроет и увидит шов. И будет сидеть в этом подвале, как мы с тобой, и гадать.

Он положил пакет с нитками на «Книгу родов и обличий».

— А так он хотя бы будет знать, что мы про это знали, — сказал Пашка. — И что мы не стали делать вид.