Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

Астахов читал и постепенно понимал, что читает то же самое — и не то же самое.

Кирилл Гнатюк вёл записи иначе, чем дед. Дед писал коротко и по делу: заявка, выезд, результат, приговор. Гнатюк писал длинно, с рассуждениями, с сомнениями и с постоянным раздражением на самого себя.

«14 марта. Опять ошибся. Ходил в Заозёрье к учительнице, был уверен, что она из тихих. Оказалось — обыкновенная женщина, которая не спит третий год, потому что у неё умер сын.

Записываю это, чтобы помнить: я ищу и потому нахожу. Так работает голова. Надо трижды проверять».

«2 сентября. Егор пишет, что у него в Северодольске тихих десятка полтора и он их всех знает в лицо. Завидую. У меня район, и я половину не вижу.

Спрашивал у него, как отличает. Ответил: по бумагам. Я говорю: а если бумаги хорошие? Он: тогда никак, и слава богу».

Астахов остановился на этой записи и перечитал её трижды.

«Егор пишет».

Дед и Гнатюк переписывались.

Он листал дальше, и записи шли годами, и ближе к концу их становилось меньше, а тон менялся.

«11 февраля 1998. Егор молчит с декабря. Написал ему второй раз — ответа нет.

Съездил бы, да ноги».

«3 марта 1998. Егор ответил. Одна страница, и на ней написано так, что я час сидел.

Он пишет, что закрывает работу и мне советует то же. Пишет: “Кирилл, к нам приходили и предлагали мировую, и я согласился, и не тебе меня судить, у меня дочь с двумя малыми”.

Отвечаю: не сужу. Кто я такой.

Но я не закрою. Мне пятьдесят четыре года и у меня никого нет, кроме Сеньки, а Сенька в этом ничего не понимает и понимать не хочет».

«19 июня 1998. Ко мне пришли.

Пришёл человек в пальто. Разговаривал вежливо, сидел час, воды не пил.

Я отказался. Записываю дословно, что он сказал на прощание: “Я вас понял и не в претензии. Вы, Кирилл Петрович, четвёртый в этом году, кто отказался. Двое из четырёх уже передумали”.

Я спросил: а двое других?

Он сказал: “А двое других — нет”».

Астахов дочитал строчку и долго сидел, глядя на страницу.

Кирилл Петрович Гнатюк умер в две тысячи двенадцатом году, в возрасте шестидесяти восьми лет, и в справке из загса стояло: «острое нарушение мозгового кровообращения».

Он отказался в девяносто восьмом и прожил после этого четырнадцать лет.

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Я тебе сейчас скажу, а ты не заводись.

— Говори.

— У нас есть подозреваемый в убийстве, — сказал Шмелёв. — Ковтун Даниил Игоревич. Он взял вещи покойного, он был на месте, у него нет алиби, и он один раз соврал: сначала сказал, что пришёл в третьем часу, потом — что в полтретьего.

— Он не убивал.

— Я тоже так думаю, — сказал Шмелёв. — А следствие думает иначе, и у следствия, между прочим, есть основания. Кожухарь его вчера допрашивал четыре часа.

— Кожухарь на нашей стороне.

— Кожухарь на стороне доказательств, — сказал Шмелёв. — И это, вообще-то, правильно.

Он придвинул стул.

— Что у нас против?

— Удар в затылок, стоя, сверху вниз, — сказал Астахов. — Гнатюку метр семьдесят восемь. Ковтуну метр шестьдесят пять.

— Он мог ударить на замахе.

— Мог, — сказал Астахов. — Второе: из сумки пропали восемь тетрадей, а Ковтун про тетради говорит одну и на все допросах одинаково.

— Он мог их выбросить.

— Восемь клеёнчатых тетрадей, — сказал Астахов. — Пять килограммов. Куда?

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Ты сейчас в суде это будешь говорить? Что у покойного пропали восемь тетрадок, которые никто, кроме железнодорожного слесаря, не видел?

Астахов молчал.

— Вот, — сказал Шмелёв. — Вот в этом и дело.

Он потёр колено — оно у него ныло к дождю с прошлого августа.

— Я не спорю, что было девять, — сказал он. — Я тебе больше скажу: я тебе верю, и мне это не нравится. Я говорю про то, что у нас нет ни одного способа положить это в дело.

Он помолчал.

— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Если мы Ковтуна не отобьём, ему дадут восемь лет за то, чего он не делал. Он мразь, он обшарил мёртвого старика, и я лично ему за это руки бы не подал. Но восемь лет — это не за карманы.

Астахов встал и подошёл к окну.

— Значит, надо отбивать, — сказал он.

— Чем?

— Тем, чем всегда, — сказал Астахов. — Кто-то забрал восемь тетрадей и ударил старика. Значит, кто-то был в сквере между ноль сорока семью и двумя тридцатью. Значит, кто-то туда пришёл и оттуда ушёл.

— Камер нет.

— В сквере нет, — сказал Астахов. — А вокруг сквера — жилой дом, автостоянка, круглосуточная аптека и таксисты.

Шмелёв уже открывал блокнот.

— Аптека, — сказал он. — Аптеки все с камерами, у них по инструкции.

Никодимыч выслушал его в сторожке рынка, сидя на своём продавленном диване, и молчал минуты две.

— Ефим, — сказал он наконец. — Ну да. Он на вокзале с царя.

— Вы его знаете?

— Знаю, — сказал сторож. — Мы с ним, если считать по-человечески, соседи. Он там, я тут. Раз в несколько лет пересекаемся.

— Он вам про эту ночь говорил?

— Он мне вообще ничего не говорит, — сказал Никодимыч. — Ефим тяжёлый. Он потерянным живёт, а это, товарищ майор, портит.

— Как портит?

Сторож подумал, как объяснить.

— Мы все чем-нибудь живём, — сказал он. — Аркаша чужой болью, банный — паром и веником, я вот... — Он махнул рукой. — Неважно. А Ефим живёт тем, что люди роняют. И он их за это, знаете, немножко презирает. Столько лет смотреть, как люди теряют, — и не начать презирать невозможно.

— Он мне отдал тетрадь.

— Значит, вы ему сказали чьё, — сказал Никодимыч. — Тогда он не мог не отдать. У него на этом всё держится.

Он налил в две кружки заварки из чайника, который грелся на плитке круглосуточно с восемьдесят третьего года.

— А теперь я вам скажу, зачем вы на самом деле пришли, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что вы хотите спросить про женщину,