Тот, кто не дошёл - Александр Фрост

Астахов поставил кружку.

— Когда?

— В мае, — сказал Никодимыч. — Числа шестнадцатого-семнадцатого, вскоре после вокзала. Пришла в сторожку, встала в дверях и спросила, где найти Астахова.

— И вы?

— И я сказал, что не знаю никаких Астаховых, — сказал сторож. — Как Валя в бане сказала.

— Она поверила?

— Нет, — сказал Никодимыч. — Она кивнула и ушла. Она, товарищ майор, и не ждала, что я скажу. Она приходила посмотреть.

— На кого?

— На меня, — сказал сторож.

Он отхлебнул чаю.

— И вот тут я вам скажу самое неприятное, — проговорил он. — Я семьдесят лет в этом городе. Меня за это время видели все, кому надо: и ваш дед, и его отец, и человек в пальто в шестьдесят третьем году, и всякие.

— И?

— И все они, когда на меня смотрели, смотрели по-разному, — сказал Никодимыч. — Ваш дед смотрел, как смотрит человек, который проверяет по книге. Тот, в пальто, смотрел, как счетовод: посмотрел, отметил, пошёл дальше.

— А она?

Сторож поставил кружку.

— А она смотрела, как покупатель, — сказал он.

Запись из аптеки на привокзальной площади сохранилась чудом: у них стоял жёсткий диск на тридцать суток, и на двадцать восьмой день Шмелёв, хромая, приехал и забрал копию.

Камера смотрела на вход и захватывала кусок тротуара.

В ноль пятьдесят восемь по тротуару прошёл пожилой мужчина в плаще, с сумкой на плече, — Гнатюк, и это было последнее его изображение.

В час одиннадцать в кадре появилась женщина.

Она шла со стороны вокзала, неторопливо. Пальто светлое, сумка через плечо, в руке — сложенный зонт, хотя дождя не было.

Она прошла кадр за четыре секунды и скрылась в направлении сквера.

В два семнадцать она прошла обратно.

Сумка стала другой — не по форме, а по тому, как висела: раньше свободно, теперь оттягивала плечо, и женщина придерживала её рукой.

Астахов остановил кадр.

Пальто было резким. Пуговицы были резкими. Была видна складка на рукаве и торчащий кончик зонта.

Лицо не читалось.

Не размытое пятно, как на камере в Заречном парке два года назад, — нет. Лицо было в кадре, в фокусе, и на нём даже виднелись очки.

И Астахов, глядя на него в упор на семнадцатидюймовом мониторе, не мог его запомнить.

Он отматывал и смотрел заново тридцать раз, и каждый раз ему приходилось собирать это лицо по частям, как собирают слово из букв, и каждый раз оно рассыпалось, стоило отвести глаза.

— Мишань, — сказал Шмелёв за плечом. — Ты чего?

— Смотри на неё.

— Смотрю.

— Опиши.

Шмелёв посмотрел секунд десять.

— Женщина, — сказал он. — Лет пятидесяти. В очках. Пальто светлое.

— А лицо?

Шмелёв открыл рот. Закрыл.

Потом он взял мышь, отмотал сам и посмотрел ещё раз.

— Обыкновенное, — сказал он наконец.

И оба они очень долго молчали.

Запись из аптеки легла в дело двенадцатого июня.

Кожухарь смотрел её сорок минут, отматывая и останавливая, и по его лицу было видно, как он мысленно строит и отбрасывает версии.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Женщина проходит к скверу в час одиннадцать. Возвращается в два семнадцать. Между этими двумя моментами гражданин Гнатюк получает удар в затылок.

— И у неё в два семнадцать полная сумка, — сказал Астахов.

— И у неё в два семнадцать сумка, которая тянет плечо, — поправил Кожухарь. — Что в ней, мы не знаем.

— Она весит около пяти килограммов.

— Михаил Сергеевич, — сказал следователь. — Я не могу написать в постановлении «около пяти килограммов» на основании того, как женщина держит руку.

— Знаю.

— Знаете, — сказал Кожухарь. — И тем не менее.

Он остановил кадр на возвращении.

— Ковтуна я отпускаю, — сказал он. — Не потому, что вы меня убедили. Потому, что у меня по нему разваливается механизм: рост, замах и главное — время. Он был в сквере в два тридцать, а она вышла в два семнадцать. Значит, тринадцать минут разницы, значит, он пришёл на готовое, как и говорил с первого допроса.

— Он пойдёт по краже?

— Он пойдёт по краже, — сказал Кожухарь. — Это его, и это он получит.

Он выключил монитор.

— А теперь плохое, — сказал он. — Мы её не найдём.

— Почему?

— Потому что я третьи сутки смотрю эту запись, — сказал следователь спокойно. — И я третьи сутки не могу дать ориентировку.

Астахов молчал.

— Я вчера вечером посадил перед экраном двух оперативников и попросил составить словесный портрет, — сказал Кожухарь. — Раздельно. Знаете, что вышло?

— Знаю.

— «Женщина лет сорока, полная, тёмные волосы», — прочитал следователь по бумажке. — И: «Женщина лет пятидесяти пяти, худощавая, светлые волосы, очки».

Он положил бумажку.

— Смотрели одну и ту же запись, — сказал он. — Одновременно, с одного экрана. Тридцать минут.

Шмелёв ждал его в машине у ворот рынка и ел мороженое.

— Ну? — сказал он. — Наговорился со сторожем?

— Наговорился.

— Мишань, я тебя спрошу, а ты как хочешь. — Шмелёв доел и вытер руки. — Я за два года понял примерно так: у тебя в этом городе есть человек десять, к которым ты ездишь и с которыми разговариваешь по часу. Дворник с Полевой. Банщица с Заводской. Сторож на рынке. Мужик с Крамского, к которому ты ходишь двадцать пять раз. Слесарь с вокзала теперь.

— И?

— И ни один из них не проходит ни по одному делу свидетелем, — сказал Шмелёв. — Ни один. Я проверил, я же бумажный человек, я умею.

Астахов молчал.

— Я не спрашиваю, кто они, — сказал Шмелёв. — Мы с тобой это в августе прошлого года закрыли, и я слово держу. Я про другое.

— Про что?

— Их становится больше, — сказал Шмелёв. — Год назад было трое. Сейчас — восемь или девять. И ты, Мишань, к ним ездишь всё чаще, и в отделе это уже замечают.

— Кто?

— Пока никто, — сказал Шмелёв. — Гурьев замечает и молчит, потому что уходит. Радченко замечает и восхищается, он думает, что ты агентуру строишь. А