Как укусить вампира - Лена Тулинова

Они были на его даче. У профессора дача была куда как лучше, чем квартирка, где он обитал, и странно, что сюда так редко наведывались.

Глаша распахнула ставни на единственном оконце маленькой комнаты в самом дальнем конце уютного особняка. Солнечный свет, проникавший сюда и при закрытых ставнях, заставлял Пьера только слегка морщиться: кожу саднило. Теперь же, когда лучи так и хлынули в комнату, он не удержался и вскрикнул.

— Закрывать? — спросила жалостливая служанка.

— Жди, — бросил Цыбашев.

— Кричит ведь, сердешный. Как душу из него вон вынимают!

— Что-нибудь слышала про то, что у вампиров нет души?

— У вампиров, может, и нет, а у Петеньки точно есть, — не поверила женщина.

Пьер держался-держался, но солнце жарило его всё сильнее. Кожа на груди и руках пошла пузырями, затем стала слезать клочьями, и он уже перестал сдерживаться, вскрикивал всё чаще, рычал, пытался укрыть от солнца хотя бы глаза.

— Всё, закрывай, — приказал Цыбашев. — Ну? Глашка!

— А, — спохватилась женщина и поскорей захлопнула ставни.

Пьер с тихим воем забился в дальний угол.

— Всё, ждём, — сказал Цыбашев тихо. — На этот раз будет сложнее, уж извини, но мы же хотим установить пределы твоих возможностей.

Сейчас Пьер ничего так не хотел, как подохнуть. Но Натан Ростиславович был прав: так было надо. Никогда ещё у монстрологов не было такого «экземпляра». Не использовать возможность было неосмотрительно.

— Давай поговорим, это тебя отвлечёт, — предложил Цыбашев.

— Нет, — с трудом сдерживаясь, чтобы не заскулить, ответил Пьер. — Лучше идите. Я могу не сдержаться, вы знаете. Как в тот раз.

— А я могу отбиться. Ты же знаешь, — хмыкнул монстролог. — Давай-ка, ложись в постель и закрой глаза. Я раньше представлял себе боль, как гранат. Когда все зёрнышки по одному лопнут, останется сок, сок уйдёт в землю, и боли не будет. Мы с моим денщиком уходили из плена, и боль была везде и всегда. Бедный мальчик.

Пьер хотел спросить, о каком мальчике речь: ему показалось, что не про него сейчас говорил Цыбашев, а про своего денщика. Но Цыбашев прервал воспоминания и указал на кровать.

— Карповского… так и не нашли? — безучастно спросил Безруков, подчиняясь преподавателю.

— Сбежал, подлец. И все записи то ли уничтожил, то ли спрятал, — с досадой сказал Натан Ростиславович. — Так что и следов не сыщешь.

— А вы? Что вы успели узнать, когда…

— Когда что? — спросил Цыбашев.

— Когда у вас не получилось, — сказал Пьер.

— О, поверь, то была совсем другая история. И не получилось у меня совсем не то, что ты думаешь. Но да, тебе пора узнать о моём несчастном Иване. Да и время под рассказ идёт быстрее.

Он вздохнул. Пьер закрыл глаза, чтобы не видеть, как он горбится на стуле и как пульсирует на шее тонкая синеватая жилка. Там рядом был рваный шрам. Кто-то драл зубами или когтями беззащитное горло. А Безруков никогда не хотел доходить до такого, чтобы, не контролируя себя, рвать свою жертву на части…

— Мы попались в плен ближе к концу кампании. Никто тогда ещё не знал, что хранцузам вот-вот придётся уходить от Белокаменной несолоно хлебавши! Осень, грязища, знаешь, несусветная, зябко… И глядим, везут хранцузы огромный фургон, запряжённый не лошадьми, а волами. Да большой такой фургон, вечно его выталкивали из этой грязи, надрывались: и пленный, и рядовой хранцузик, бок о бок…

Цыбашев тяжело вздохнул и по-отечески ласково потрепал Пьера по голове. Безруков с трудом удержался, чтобы не впиться в руку зубами.

— Ночевал отряд на каком-то хуторе, пленных посадили возле сарая, — продолжил монстролог, — и вдруг подходят к нам четверо и давай выбирать средь нас — кто помоложе да кто покрепче. И Ваньку моего забрали. Наутро швырнули лицом в грязь — живой. Поднял я своего Ваньку, а на нём места живого нет. Как есть упыри всего искусали. На другую ночь забрали ещё двоих парней, тут уж я проследил: сунули их в тот самый фургон. В третью ночь приметил, что и на меня хранцузики поглядывают нехорошо. Взял я Ваньку и в тёмный угол с ним забился. А он из беспамятства вышел и давай рассказывать про то, что хранцузы целый воз отборной нежити везут в Лучезарск. Вампиры, да не простые, очень, понимаешь, родовитые, сильные, все в офицерских званиях и при регалиях.

— И тогда вы сбежали? — спросил Пьер.

— Нет, не сразу, — усмехнулся Цыбашев. — Стали мы собирать с пленных у кого что уцелело серебряного. Кто крестик от врагов схоронил, у кого серьга в ухе незамеченной осталось. Бывают, знаешь, и такие, с серебряной серьгою.

— Слышал, — кивнул Безруков, поглощённый рассказом преподавателя.

— А набрали-то неплохой урожай. Те двое, кто с серьгой были, не сплоховали: стащили у спящих солдат аж два пистолета. Пулелейку наладили буквально из ничего. Подойдёт к нам часовой — делаем вид, будто кашу из топора на костерке варим. Выдавали нам там по горсти зерна, знаешь, вот мы и варили… В общем, сварили пять пуль. И в следующую ночь, когда было уже недалеко до Лучезарска, мы подкрались к фургону. Сколько-то вампиров-офицеров пристрелили, остальных пожгли, да и разбежались, пока неразбериха творилась. Напоследок хранцузы по беглым палить принялись, вот тогда-то мне в ногу и прилетело.

— Но вы ушли, — сказал Пьер.

— Мы ушли. Мы хорошо ушли, быстро, только Ванька мой был совсем нехорош. Днём настигло его солнце, и стало ясно: они его не только покусали, но и своей крови дали испить. Стал мой Ванюшка вампиром, а я со своей кровавой ногой — его кормильцем. Он ещё вылечить меня пытался, душа-человек. Но у него твоих сил и способностей не было, потому как до обращения он не был магом, как ты. Дошли мы с ним до Лучезарска, точнее — вот до этого самого поместья, и стал я пытаться его вернуть. Но не сумел. Пятого дня поднялся у меня жар, нога стала мокнуть да чернеть, и увезли меня в госпиталь, а Иван остался здесь, в подполе. Я, как вернулся, нашёл его почти неживым, но и не мёртвым. Пришёл на одной ноге, приполз Ваньку своего спасать, но он губы сомкнул и не стал из меня крови пить. Потом взял