Как приручить Снежинку - Татьяна Лаас

эфирников, если в существе это было заложено, но не реализовалось. Они вытаскивали из людей все плохое, наносное, ненужное, они, наоборот, могли внушать это. В отличие от эмпатов и менталистов они действовали исподволь, никогда не бывая заловленными. Они… Вокруг «гармошек» ходило слишком много домыслов и легенд. Потому что их истинных пределов не знал никто. Иногда император, сам из рода сильных гармонизаторов, разрешал и даровал их своим сподвижникам. Чаще все же «гармошек» крали. Желающих было много: от элиты, управляющей миром наравне с императорами, президентами и королями, до воротил черного рынка. Говорят, даже эльфы не брезговали воровством, правда, они это обосновывали необходимостью защиты гармонизаторов от хищных, алчных людей. Как же не защищать бедняжек-«гармошек»! Они же такие беззащитные! Подумаешь, могут свести с ума своим даром и подменить белое черным.

Защитный контур Игнат даже не заметил, проломив его силой. Он уставился на лежавшую в старом армейском, самоподдерживающем температуру одеяле девушку. Бледное лицо. Сухие, потрескавшиеся губы. Длинные, слипшиеся от застарелой грязи и пота волосы каштанового цвета. Кудрявые! И длинные.

Мокрая водолазка. Торчащие из одеяла ноги в тяжелых походных ботинках с высокими берцами. Валявшийся в стороне рюкзак военного образца.

И запах… Совершенно непередаваемый. Отвратительный запах бродяг, грязного тела, болезни, крови. Запах, знакомый по водолазке из мусорки.

А еще… Критическая температура 40°.

Зашкаливающее за шестьдесят число дыхательных движений.

Сердцебиение за сто пятьдесят ударов в минуту.

Игнат присел возле девушки, приподнимая веко. Зрачки сужены и почти не реагируют на свет. Плохо. Очень плохо. Он отодвинул край одеяла, уже зная, что найдет: тонкая полоска клейкой повязки на левом боку с легко прощупывающимися узелками. Это та, кого они искали. И убивать придется гораздо больше свидетелей, если он решит оставить «гармошку» при себе. Это правильно. Это верно. Это… Проклятье! Какой же он слабак!

Он прикоснулся пальцами к ледяному виску девушки и насильно отрубил эфирные колебания. Когда они стихли, в сердце стало пусто и странно. Он снова что-то потерял с детства, что-то, чему не было названия. Или он его просто не знал.

Эта «гармошка» безумна, если пустилась в путь без охраны. Тем лучше. Безумцами проще всего управлять. Он её оставит себе.

Игнат снова продумывал самый очевидный план. Уйти по берегу. Подняться в районе Горской улицы. Там дворами до «Индрика» и… Дома четыре голодных кошки, которые умрут без него. Проклятье! Ведь знал очевидное, что нельзя привязывать себя к городу.

Рядом раздался шорох. Игнат в прыжке рванул на него. Вспышкой мелькнул план: ментальный удар, гасящий сознание, чтобы не было лишних криков о помощи, затем свернуть шею любопытному Сороке, Романа Федоровича же, с трудом спускавшегося к реке, достать кинжалом. Как все удивительно просто у дроу. И как сложно у поверхностных. Кончик кинжала пришлось заправлять обратно под рукав толстовки.

— Игнат Нилдинович, вы чего? — Бедняга Сорока ошеломленно замер — Игнат перемещался крайне быстро.

— Вызывай скорую.

В голове наконец-то созрел третий план, устраивающий Игната. План, не заставляющий выбирать между диаметрально разными и одинаково неправильными вариантами. У него тридцать четыре кандидата на роль маньяка. Себя он из маньяков вычеркнул, конечно же. И у него есть теперь одна безумная «гармошка». Если подчинить её себе, то маньяка будет легко вылечить или хотя бы нейтрализовать. И его кошачья банда при этом не пострадает. Идеально.

Он достал умфон и тоже принялся звонить:

— Александров! Это Релонлей. Направь в земскую больницу вооруженную охрану в полной броне. Двух лучших парней. У тебя четверть часа! И не нуди!

Опешивший Александров попытался что-то булькнуть, что нужны бумаги, иначе руководство больницы взвоет, но Игнат уже разорвал звонок.

Роман Федорович недоуменно смотрел то на «гармошку», то на Игната. Тот ткнул в его сторону пальцем.

— Живо в амбулаторию: выясни, откуда взялась барышня и кто привел её туда.

— Но это же нищебродка…

Игнат выгнул бровь и сухо сказал, без угроз в голосе:

— И что?

Неудержанный ментальный удар убедил следователя, что нужно выполнять приказы и не лезть под горячую руку начальству.

— Ничего, Игнат Нилдинович.

Тот сунул ему в руки рюкзак.

— Держи. Проверь с криминалистами и завези в больницу. Барышне понадобятся ее вещи.

Игнат бережно подхватил на руки свое будущее и понес наверх. Падал снег, ноги скользили, солнце слепило, в голове не утихала мысль об упущенном величии, но Игнату было на все плевать.

Барышня приоткрыла глаза, с трудом фокусируя взгляд.

— Сне… жи… нка…

Действительно, ей на лицо падал, наверное, неприятно, снег. Игнат аккуратно перехватил её и прижал к груди, закрывая от снегопада.

— Сорока, помоги — прикрой лицо барышни от снега…

Тот подскочил, ничего не понимая, но поправил край одеяла и снова отстал. За спиной осталось недоумевающее: «Ничего не понимаю!» — от Романа Федоровича и неожиданное от Сороки: «Может, он того… Влюбился? Что там про истинные пары у дроу?»

— Тьфу, не приведи господь! Впервые рад, что человек!

Приходить в себя в больнице было привычным делом. Нередко бывало, что от перенапряжения Арина теряла сознание. Спуску им на службе не давали, частенько заставляя выкладываться по полной, да и сама Арина не умела себя жалеть.

— Арина… Арина Семеновна… — звал её незнакомый голос.

Кто-то принялся тормошить её за плечо. Легонько. И противно. Сколько раз так было. Чужие голоса, неприятные прикосновения. Нашатырь. Трубочка с кислородом, чтобы дышалось легче.

— Арина Семеновна!..

А иногда это звучало иначе:

— Ри… ша-а-а-а… Хватит прятаться, я же вижу, что ты пришла в себя! Ри-ша-а-а…

Мягче и опаснее.

У носа возник свежий поток воздуха — ей все же дали кислород.

— Арина Семеновна, открывайте глазки! Ну же! Арина Семеновна!

Она послушалась, пытаясь сфокусировать взгляд. Первым, что бросилось в глаза, — неизменно белый цвет, словно в больницах иных не знают. Белые стены, белая мебель, белые халаты на окруживших её койку женщинах. Еще бы понять, кто из них, кто…

Арина повернула голову на бок, осматриваясь. Обычная реанимационная палата. Или, быть может, просто ПИТ*. Три свободных койки справа. Слева стена. Ни одной загораживающей ширмы, значит, все же хирургия и ПИТ. Железные столики вокруг. Знакомые стеклянные шкафчики с лекарствами. Стол медицинской сестры, сейчас почти пустой. На окнах ни штор, ни жалюзи. И не видно ничего за давно не мытыми стеклами, кроме серого, пасмурного неба. Вечер или утро? Не понятно…

(ПИТ* — палата интенсивной