Мертвая тишина. Том 2 - Денис Старый
— Дай «дальним» два раза! — скомандовал я, упираясь берцами в стенки кабины, чтобы удобнее зафиксироваться в люке. — Подай АК!
Бесполезную для ближнего боя «Сайгу» с оптикой я скинул вниз. Мои пальцы перехватили холодный металл автомата, с лязгом досылая патрон в патронник.
Мы начали сбрасывать скорость. Вынырнувший из марева армейский броневик выглядел монолитной глыбой угрозы. Крупнокалиберный пулемет на его крыше задрал ствол в зенит, но обольщаться не стоило. Я прекрасно понимал, что эта черная труба опустится в нашу сторону за доли секунды. И пусть наш механик Лёха с пеной у рта клялся, что наваренные листы сдержат очередь, проверять это на себе я не собирался.
Мы плавно поравнялись борт о борт. Рев моторов стих до басовитого урчания. Тут же и за нами, и за военными начал стягиваться шлейф из разбуженных шумом молчунов, ковыляющих по раскаленному асфальту.
В люке «Тигра» стоял немолодой мужчина. Выцветший камуфляж без погон, тяжелый, цепкий взгляд. Никаких сомнений — кадровый военный, выправку не пропьешь, званием точно не ниже капитана. Он властно вскинул руку.
Я ответил тем же коротким жестом, не понимая до конца — приветствие это или приказ заглушить двигатель.
— Комитет Спасения. Капитан Лыков, — перекрывая шум, представился он. Голос сухой, привыкший отдавать приказы.
— Капитан Корзун. Комитет Государственной Безопасности, — с ходу пошел в словесную атаку я, не сводя с него глаз.
Лыков на долю секунды завис. Он впился в мое лицо пронзительным взглядом, словно пытаясь прочесть на лбу, блефую я или нет.
— Где здесь этих тварей поменьше? Поговорить бы надо! — рявкнул Лыков, отмирая. — И стволы свои убери. Если что-то дернется — в воздухе моя «птичка». Сразу помножит на ноль одну из машин, а вторую я лично в решето превращу.
Я усмехнулся, чувствуя на губах дорожную пыль, но автомат не опустил.
— Ну, это бабушка надвое сказала, кто кого тут помножит, — крикнул я в ответ. — Но согласен, не время сейчас причиндалами мериться. Давай оттягиваться ближе к хвойному лесу, на окраину города. Там воздух чище, и тварей этих почти нет — не любят они леса. Погнали!
Я тут же, по внутренней связи, отдал жесткий приказ Борцу уходить за пределы города. Тот микрорайон, где обосновалась наша база, был крайним, пограничным, и сейчас мы стремительно оттягивались километров на пять от огромного жилого массива, который до конца света гордо именовался Новобелицким.
Наш бронированный, хотя по внешнему виду сразу и не скажешь, автомобиль, несмотря на свои громоздкие, неуклюжие габариты, взревел форсированным движком и резво развернулся, стирая широкими шинами плавящийся на солнце гудрон. Как только Борец выровнял машину на обратный курс, я жестко уперся локтями в края люка и до упора выжал спусковой крючок. Автомат в руках забился, выплевывая горячие гильзы, которые со звоном отскакивали от брони. Я короткими очередями бил по молчунам, которые уже успели подобраться на угрожающую дистанцию и теперь тянули к нашему бамперу свои костлявые, серые конечности.
Военные не отставали. Тяжелый пулемет капитана Лыкова на крыше «Тигра» заговорил гулко и страшно. Он не просто поливал толпу свинцом, отсекая от нас наседающих тварей. Лыков бил короткими, выверенными двойками. Пугающе прицельно. Четко. Казалось, каждая его пуля со стопроцентной вероятностью разносила гнилую голову или в кровавые щепки разрывала грудную клетку очередного молчуна.
— Серьезный дядька, — уважительно присвистнул Летёха, наблюдая за этой бойней через узкую амбразуру с заднего сиденья нашего минивэна. В салоне уже густо воняло пороховой гарью и кислым потом.
Тут же зашипела рация, закрепленная на моей разгрузке. Я как раз собирался сам вызвать едущего позади в пикапе Кравцова.
— На связи Крава, — сквозь треск статических помех пробился голос нашего пулеметчика. — Слушаю, — коротко бросил я, меняя опустевший магазин. — Командир, я Лыкова знаю. Толковый мужик, еще тот Рэмбо. Но ты ему сильно не груби. У мужика тяжелая контузия в анамнезе, временами планку срывает наглухо. И еще… каждый сам себе на уме. И знай, что я под присягой и понимаю ее в подчинении Комитету Спасения.
— Понял тебя. Принято.
Комитет Спасения… Я до хруста стиснул зубы. Даже после потери боевого вертолета они оставались, пожалуй, самой серьезной и организованной силой в мертвом городе. И я нутром чуял: за эту упавшую «вертушку» с нас рано или поздно спросят. Очень хорошо, что у меня теперь есть один из их бывших бойцов — Кравцов. Хоть какой-то козырь и канал связи. Да и следы того чудовищного побоища у нашей базы мы никак не убирали.
Там всё еще гниет прорва изломанных тел молчунов. Своих, людей, мы предали огню — сожгли, а не похоронили, решив, что в новых реалиях пепел безопаснее братских могил. А вот тратить драгоценную горючку на кремацию мутантов задавила жаба. Их на поле полегло столько, что всей нашей общине пришлось бы дня три без сна и отдыха таскать эту смердящую падаль в костры.
Вскоре раскаленный асфальт сменился потрескавшейся бетонкой, и мы въехали под густые кроны хвойного леса. Стало темнее и заметно прохладнее. Нельзя сказать, что здесь вообще не было молчунов. Каким-то извращенным инстинктом твари забредали и в чащу, то там, то здесь бесшумно ломая сухие ветки. Складывалось жутковатое ощущение, что они здесь целенаправленно охотятся. Но всё же концентрация этих нелюдей тут была в разы ниже, чем даже в нашем зачищенном микрорайоне.
Колонна остановилась, подняв облака сухой хвои и пыли.
Армейский джип замер чуть в стороне. Не спеша оглядевшись и профессиональными жестами расставив своих бойцов в охранение периметра, капитан Лыков тяжело выбрался из броневика. Его лицо исказила презрительная, жесткая усмешка.
— Кравцов! Ко мне! — рявкнул он на весь лес, глядя поверх наших голов.
Слова прозвучали таким хлестким, уничижительным тоном, словно он подзывал к себе нашкодившую, полудохлую шавку, которую при этом искренне ненавидел.
Я увидел, как Крава в кузове пикапа напрягся. Он перевел взгляд на меня, словно ища поддержки, затем тяжело посмотрел на капитана. Что-то мне подсказывало: дай ему волю, он бы с огромным удовольствием остался стоять в кузове, выбрав мою общину.
Этот окрик и в целом мгновенно изменившийся тон Лыкова красноречиво свидетельствовали об одном: всё то относительное дружелюбие на трассе было ничем иным, как дешевым спектаклем для отвода глаз.
Купился ли я на эту постановку? Ни на секунду. В этом сгнившем мире