Мертвая тишина. Том 3 - Денис Старый

За столом грохнул смех. Даже я не удержался. Смеялись недолго, но хорошо. По-настоящему. Наверное, иногда это было не менее важно, чем патроны, еда и стены вокруг нас.

Потом люди начали расходиться. Чёрный первым забрал карту сектора медицинского центра. Ему с Гусём завтра снова предстояло выгрызать здание у молчунов помещение за помещением.

Штурм получит Зябровку и семь километров неизвестности до неё. Лыньков задержал Юрца у двери: они уже о чём-то спорили насчёт собак, молодёжи и организации внешнего кольца охраны возле огородов. Причём Юрец доказывал, что собака обнаружит человека раньше любого выставленного часового, а Лыньков отвечал, что часовой хотя бы не отвлечётся на соседскую суку. Судя по лицу кинолога, капитан только что совершил страшное профессиональное оскорбление.

Камила Рафаиловна собрала бумаги, аккуратно сложила их в красную папку и, проходя мимо меня, остановилась.

— Александр Александрович, — сказала она тихо.

— Что? — спросил я, уже предчувствуя подвох.

Психолог посмотрела на меня поверх очков.

— Я всё-таки хочу уточнить насчёт двоежёнства.

Я насторожился.

— Что именно?

— Настя в курсе?

И ушла.

Я остался стоять возле карты. Седой, задержавшийся у двери, посмотрел на меня. Я посмотрел на него. Старик очень медленно покачал головой, и уголки его губ поползли вверх.

— Даже не думай, — предупредил я.

— Я ничего, — ответил Седой, подняв обе руки. — Вообще ничего не сказал.

Он сделал шаг за дверь, остановился и всё-таки не выдержал.

— Но ты сначала с Настей поговори. А потом уже двоежёнство в массы неси.

— Пошёл вон.

— Уже иду, глава семьи народов.

Дверь закрылась раньше, чем я успел придумать, чем в него запустить.

Сволочь.

Я снова повернулся к карте. Город. Медицинский центр. Частный сектор, в котором ещё оставались непроверенные дома. Огороды, куда завтра выйдут первые бригады. Зябровка. Семь километров до людей, которые, возможно, уже давно знали о нас гораздо больше, чем мы о них.

Штурм завтра пойдёт туда. Чёрный и Гусь продолжат зачистку медицинского центра. Остальные группы начнут методично выгрызать молчунов из оставшихся домов — по графику, сектор за сектором, стараясь вместо автоматов пользоваться арбалетами, копьями и всем тем, что уже успел намастерить Владимир. Лыньков будет учить пацанов воевать и одновременно прикрывать работающих на огородах женщин. Юрец со своей стаей станет их носом и ушами. На одном из этажей появится детский сад. Камила Рафаиловна будет следить, чтобы мы окончательно не сошли с ума.

А я…

Я посмотрел на исписанную карту, оставленные на столе кружки, карандаши, грязную пепельницу и забытую кем-то пустую пачку сигарет. Ещё совсем недавно мне казалось, что главное в этом мире — научиться убивать молчунов быстрее, чем они убивают нас.

Ошибался. Убивать мы научились довольно быстро. Причём скоро, судя по всему, научимся делать это тихо, экономно и по графику.

Теперь предстояло куда более сложное. Научиться снова жить.

Интерлюдия.

Бурый восседал на троне и время от времени шморгал носом — странная привычка, появлявшаяся у него всякий раз, когда он нервничал. В остальном лицо оставалось почти неподвижным.

Он слишком хорошо понимал цену впечатлению и потому даже здесь, среди своих, старался выглядеть человеком, которого ничем нельзя ни удивить, ни напугать. Пусть не все из его верноподданных испытывали перед ним настоящий животный страх, но большая часть — точно. И этого ему пока хватало.

Трон тоже был частью спектакля. Когда-то на этом месте стоял массивный письменный стол начальника городской тюрьмы, теперь его оттащили к стене, а на небольшом возвышении соорудили нечто среднее между креслом, царским местом и издевательством над всеми здравыми представлениями о власти.

Высокая спинка была обита тёмно-красной тканью, добытой в Доме культуры, располагающегося недалеко, подлокотники покрывали медные накладки, а над креслом на бетонной стене висел старый тюремный герб, который никто даже не подумал снять. Это была решетка, которую зубами ломает волк с гипертрофированной пастью.

Вкус у Бурого был всегда так себе. Но он считал, что вокруг дорого-богато. Таже унитаз в его покоях поставили позолоченный. Статуй было много, картины, даже самые дешевые реплики висели по всем коридорам тюрьмы.

Получалось символично: государство исчезло, начальники разбежались, убиты, превратились в молчунов, или умерли, а сама тюрьма продолжала жить, только теперь уже как дворец нового князя. Его крепость. И укреплять ничего почти не нужно. Были моменты, когда обстреливали с воздуха, с вертолета… но потом заполучили зеки комплексы Игла и прошло время полного доминирования Комитета.

Пришла, как считал Бурый и многие с ним связанные, эра… Как это ни странно, но они называли это время «Справедливости». То есть честным ворам теперь воля вольная, мужикам свое, ну а остальные… они должны. Так что по всем понятиям — рабы.

В бывшем актовом помещении было холодно и сыро. Железные двери в коридор оставались открытыми, и оттуда тянуло запахом хлорки, старой штукатурки, пота, дыма и чего-то ещё — неизбежного тюремного духа, который годами въедался в бетон и, наверное, не исчез бы даже после пожара.

Где-то в дальнем крыле хлопнула решётка, кто-то коротко крикнул, после чего наступила тишина. Часовые у дверей даже не повернули головы. Здесь давно привыкли к тому, что человек может закричать один раз и больше уже никогда не кричать.

Сам Бурый совершенно не соответствовал собственному трону. Щуплый, невысокий, узкоплечий, со спины он выглядел скорее человеком, которого какой-нибудь здоровый мужик в прежней жизни мог бы небрежно оттолкнуть в очереди или дать подзатыльник, не ожидая ответа.

И это стало бы последней ошибкой такого мужика. Бурый не обладал внушительной внешностью, зато обладал тем редким безумием, при котором человек в драке не думает ни о последствиях, ни о собственной безопасности. Там, где нормальный человек ещё выбирал силу удара, оценивал противника и хотя бы подсознательно боялся переступить последнюю черту, Бурый эту черту давно не замечал.

Когда про кого-то говорили «безбашенный», обычно имели в виду отчаянного человека. В случае Бурого определение было почти медицинским. Он существовал где-то на тонкой грани между жестокой адекватностью и тем внутренним расстройством, которое превращает человека в хищника.

Он умел разговаривать, договариваться, улыбаться, выслушивать людей, распределять полномочия и даже быть обаятельным, если того требовала ситуация. Но всё это не мешало ему через минуту самому схватиться за нож или забить человека насмерть, если тот перешёл невидимую только ему черту.

Спортсмен перед ним мог