чтобы к ночи быть бодрыми. Возможно, что уже скоро нам придётся вновь действовать.Голос прозвучал спокойно, чётко. Хотя внутри было всё что угодно — только не спокойствие.Теперь оставалось только ждать, пока соберётся совещание. Или, скорее, Военный Совет.Гражданских к этому вопросу пока допускать я посчитал ненужным.— Сколько ещё птица может работать? — спросил я у оператора беспилотника.— На этом аккумуляторе ещё минут сорок. Но есть на замену, — ответил парень, не отрывая взгляда от планшета.— Продолжай работать. Только постарайся, чтобы не засекли. Со стороны леса — укрывайся за верхушки деревьев. Попробуй зайти на базу и посмотреть, что там происходит. И в высотках через дорогу, на другой стороне района, — приказал я, хотя понимал, что моих знаний в этом виде оружия и наблюдения мало, чтобы понимать алгоритмы работы.Парень кивнул. Пальцы заскользили по экрану, по джойстикам.А потом было ещё минут десять мучительных размышлений. Вернее, нет. Это было состояние, когда решение уже принято. Но от этого всё равно оставался тяжёлый груз ответственности — который нужно было просто терпеть.Я стоял у края крыши. Смотрел на город. На дым над промзоной. На пустые улицы. На высотки рядом.Настя молча стояла рядом. Седой курил, прислонившись к вентиляционной шахте. Витёк ходил кругами, сжимая и разжимая кулаки.И только после всего этого, после внутренних терзаний, связанных прежде всего с ответственностью за принятие решений за других людей, на одном бронированном автомобиле прибыли четыре командира общины.Те, от чьих решений также немало чего зависело.Андрей. Гусь. Штурм. Чёрных. А еще и Гусь. И даже если бы я был королём — хоть бы и объявил себя императором, и даже моя власть казалась бы абсолютной, — всё равно поговорка о том, что один в поле не воин, верна для любых ситуаций.Короля всегда делает свита.А если король свите не угоден — бывает такое, что его и смещают.— Итак, мужики. Обстоятельства у нас таковы… — начал я совещание.Мы спустились с крыши на десятый этаж этого же дома. Быстро, уже проверенными способами, выяснили, в какой квартире точно нет молчунов. Взломали её — дверь поддалась с третьего удара. Расположились на мягкой мебели.Диваны были покрыты пылью. Окна заколочены фанерой — кто-то когда-то пытался обустроить здесь убежище. Но одинокий труп говорил о том, что человек покончил собой в итоге, не выдержал. Что ж… таких трагедий мы насмотрелись, еще встретим не раз.Я сел в кресло. Остальные — кто на диван, кто на подлокотники.Настя встала у окна, у края фанерного щита, откуда пробивался тонкий луч света.— Комитет Спасения накрылся, — продолжил я, глядя на лица командиров. — Их минометчики — те, что ударили по ремонтной базе, — мертвы. Их уничтожили беспилотниками. Те же, кто сидит на базе, предложили нам ультиматум.Пауза.— Подчиниться — или умереть.Молчание. Тяжёлое, как свинец.Андрей нахмурился. Гусь скрестил руки на груди. Штурм облизнул губы. Чёрный смотрел на меня спокойно, но в глазах читалось напряжение.— Встреча назначена на 16:00. Один на один. На месте подбитой штабной машины комитетчиков.— Это западня, — сразу сказал Гусь. — Если вы не воюете, то я сам. Без обид. Присягу давал, потом еще и клятву. Мои побратимы полегли тут. — Конечно, западня, — кивнул я. — Но они дали время подумать. И я хочу услышать, что вы думаете. Гуся услышал. Остальные?
— Ну что, мужики? Скажете что-нибудь об этом звездеце? — спросил я, закончив свою спокойную, выверенную речь и обводя собравшихся взглядом, задерживаясь на каждом лице, пытаясь прочитать реакцию.Они молчали. Молчали многозначительно, тяжело, с явно читаемым на лицах сомнением, которое граничило с недоверием, а может, и со страхом. Что именно из себя представляют те, кто засел на военной базе, можно было только догадываться, строить предположения на основе обрывков информации и слухов. Как и об их возможностях — техника, оружие, боеприпасы, люди. Неизвестных было слишком много. Но даже из того немногого, что они уже успели продемонстрировать можно было сделать далеко не самые утешительные выводы. Это были не разрозненные бандиты, не случайная шайка выживших. Это была структура, система, сила. Так казалось мне. Но я мог слишком переоценивать навыки управления беспилотниками. Может не настолько это и сложно, чтобы прям профи работали. — Нам кабзда, — не без иронии, без особой паники, нарушая гнетущую тишину, сказал Седой.Мужики улыбнулись. Вот такой суровой, кривой улыбкой, в которой не было ни капли веселья. Как будто им только что объявили, что завтра идти умирать, но смерть их будет полезна для других, для тех, кто останется. Принять это, переварить и идти дальше — такую информацию, такое отношение я правильно считал с этих парней. Они не паникёры, не истерики. Они понимали цену жизни.На меня посмотрел Андрей. Тот самый, от кого я больше всего ожидал поддержки. Тот, кого некогда мы, рискнув и даже подставив под удар свою общину, освободили из лап волковцев, не дали быть окончательно растерзанным и уничтоженным вместе с женой. Шрамы на его теле и душе ещё не зажили, может, никогда и не заживут, но он был здесь, с нами, он должен быть благодарным.— Я, как и моя жена, с тобой буду до конца, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово. — Мы тебе жизнью обязаны. — Он обвёл присутствующих суровым, почти враждебным взглядом, будто перед ним сейчас сидели не друзья, не общинники, не соратники, а враги, которых нужно убедить или заставить. — Если ещё кто не понял: мы живём, даже не выживаем, а именно живём полной жизнью благодаря Командиру. И да, он может по голове не гладить, на слёзы не реагировать, жалости от него не дождёшься. Но он правильно и по-человечески ко всем относится. Справедливо. Кому сравнивать не с чем — тем не понять. А мне есть с чем сравнивать.При этих словах Андрей перевёл взгляд на Штурма — командира бойцов, набранных прежде всего из бывших волковцев, из тех самых извергов, которые мучили и его, и его жену. Там, в том лагере, творилось столько грязи, столько бесчеловечности, что помнить об этом, конечно, нужно — как напоминание о том, до чего может докатиться человек после крушения мира, — но крайне, до боли не хочется. Эти воспоминания жгли, разъедали изнутри. Не только Андрея, но и других спасшихся. У нас даже и психолог есть, работает с людьми… Правда кто ней самой бы поработал. Там такие истерики были, что мама не горюй.Штурм глаз не отвёл.