Threshing Day - Ребекка Яррос

— Ты хорошо скрываешь свой страх. — Голос у него глубокий, властный, и моё сердце сбивается с ритма.

О боги. Драконы разговаривают только с теми всадниками, которых выбирают.

— Если бы это было правдой, ты бы не знал, что мне страшно, — возражаю я, позволяя языку опередить здравый смысл. Каори наверняка снял бы с меня несколько баллов, если бы увидел, как я напрямую нарушаю самое основополагающее правило: всадники не должны разговаривать с драконами, с которыми ещё не связаны.

— Не говори глупостей. Я знаю о тебе всё, Мира Сорренгейл. — Его тело покачивается, и он взмахивает своим массивным булавовидным хвостом влево. Хвост врезается в ствол толстого дерева, древесина разлетается щепками, а затем трескается, и звук раскалывает густой воздух.

Хрусть. Дерево стонет и рушится сквозь листву, сдирая по пути ветви, пока летит на землю. Я лишь на мгновение смотрю, чтобы убедиться, что траектория падения не проходит через место, где я стою, но всё остальное тело остаётся совершенно неподвижным. Если сердце забьётся ещё быстрее, оно взлетит раньше меня.

— Всё, кроме того момента, когда ты сломаешься, — говорит Тэйн за мгновение до того, как дерево с грохотом врезается в землю; ближайшая ветвь падает настолько близко, что я чувствую ветерок на щеке.

— Такого момента не будет. — Я изо всех сил стараюсь выровнять дыхание. Папа бы презрительно фыркнул, услышав, как я благодарю Хедеона за мудрость не двигаться, поэтому я лишь мысленно возношу Зихналу короткую молитву благодарности за то, что дерево не погребло меня заживо.

— Это мы ещё посмотрим. — Тэйн протягивает коготь, и один из его когтей счищает верхний слой мёртвых листьев в нескольких дюймах от моего сапога, не задев почву. Эта точность пугает гораздо сильнее, чем его зубы. — Раньше я не связывался с всадником, потому что отказываюсь носить на себе того, кто ломается под давлением.

Он протягивает один коготь и опускает его на середину моего левого бедра. Кожа и кожа́ный ремень поддаются, я перестаю дышать и продолжаю смотреть в его прищуренные глаза, пока первая волна боли не разливается по крови. Ногу обжигает огнём, я чувствую, как лопается кожа, но не отвожу взгляда от Тэйна.

Эта связь работает только в том случае, если мы доверяем друг другу.

Похоже, драконы считают, что доверие начинается с боли.

— Я выросла в горниле, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Давление — моя стихия. Я могу быть не первенцем Сорренгейлов, но я старшая дочь. Меня невозможно сломать.

— А, да. Легендарная Сорренгейл.

Боль быстро превращается в агонию, когда его коготь рассекает мне бедро. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать, и каким-то образом остаюсь на ногах, хотя колени грозят подогнуться.

— Мне любопытно. Твой брат — сын твоей матери, а твоя сестра — дочь твоего отца. Так кому же принадлежишь ты?

Его слова ранят глубже кости и причиняют гораздо больше боли, чем порез на бедре. Он не просто нашёл мою единственную уязвимость — он поднял её на свет и ткнул в неё пальцем, чтобы посмотреть, как из меня сочится кровь. Он прав. Бреннан — мамин. Вайолет — папина. А я… ничья. Но они все мои, и этого достаточно.

— Я принадлежу себе. — Я вдыхаю сквозь любую боль, которую он мне причиняет. — И, возможно, тебе, но только если уберёшь ноготь с моей ноги. Ты меня не пугаешь.

Глаза Тэйна на мгновение вспыхивают, и он поднимает коготь, удерживая его перед моим лицом. Кровь капает с острого кончика, а бедро начинает пульсировать.

Ладно. Такое количество крови немного… пугает.

— Да, я не чья-то любимица. — Я смотрю поверх когтя ему в глаза, чтобы не сосредотачиваться на алой жидкости, которая ещё недавно текла по моим венам. — Но это лишь научило меня усерднее работать над тем, что мне подвластно.

— И что ты будешь делать со всей силой, которую я могу тебе дать? — спрашивает он, опуская коготь на землю и наклоняясь ближе. — Исцелять сломанное, как твой брат? Поднимать бури, как твоя мать? Управлять огнём, как твоя бабушка? Повелевать приливами, как твой прадед…

— Я прекрасно знаю наследие своей семьи. Мне не нужно, чтобы ты его перечислял. — Если он продолжит, мы просидим здесь до ночи, а пульсация в ноге уже превратилась в гул по всему телу, из-за чего всё труднее оставаться на ногах. — Я не знаю, какой знак у меня проявится, но использую его всеми возможными способами, чтобы защищать тех, кого люблю. Защищать тех, кого любишь ты. Никакая причинённая мне боль этого не изменит.

Тэйн медленно отводит голову и моргает. — Я приму тебя в качестве своей первой всадницы, но если ты упадёшь по дороге к лётному полю, я не стану оплакивать тебя, прежде чем выбрать второго.

— Жестоко. Могу уважать. — Пульс бешено ускоряется уже по совсем другой причине: страх быстро сменяется восторгом. Он выбирает меня. Или, по крайней мере, позволяет пройти собеседование и перейти к полёту — а насчёт этого я не сомневаюсь. — Полагаю, если ты примешь меня своей первой всадницей, я приму тебя своим первым драконом.

— Всадники не переживают смерть своих драконов. — Тэйн выпрямляется во весь рост и вонзает когти в землю, смешивая мою кровь с почвой.

— С чувством юмора у тебя туго. Поняла. — Я приподнимаюсь на носки, проверяя боль, но даже не смотрю на ногу. Я всё ещё могу на неё опираться, так что разберусь с повреждением, когда доберёмся до лётного поля. К тому же, если бы задет была артерия, я уже была бы мертва.

— Неужели ты думаешь, что я настолько неосторожен, чтобы нанести тебе смертельную рану? — раздражённо фыркает Тэйн. — Я — воплощение контроля и ожидаю того же от тебя.

— Превосходно. Хорошо знать, что я вступаю ещё в одни отношения, построенные на нереалистичных ожиданиях. — Я набираю полную грудь воздуха и бегу к Тэйну, несмотря на боль, охватившую левую нижнюю половину тела. В момент прыжка отталкиваюсь правой ногой и взбираюсь довольно высоко по его ноге, прежде чем приходится ухватиться за чешую и подтянуться выше.

Добравшись до седла, я принимаю положение,