Преддверие I - Елена Федина
А про Изольду и говорить было нечего. Она презирала меня. Я только не переставал изумляться: как, какими тропами неумолимой судьбы я попал именно к ней?
– Тигрица уже давно забыла меня, – сказал я хмуро, – а сестра твоя со вчерашнего дня меня ненавидит.
– Как? – не понял он.
– Вот так. Ты заметил, она даже не простилась со мной.
– Не может быть, – покачал головой Ольвин, – не верю.
– Она сама тебе всё расскажет, – усмехнулся я горько, – потом.
– Мартин, о чём ты говоришь? Я не верю, что ты мог её обидеть.
– Я не хотел. Иногда хочешь одного, а получается совсем наоборот. В общем, нет у нас такой возможности, Ольвин. Не надейся. Не гожусь я для этого. И любить меня не за что.
Хорошо, что было темно. Я не смог бы сказать ему этого, глядя в глаза. Я вообще не хотел смотреть на белый свет, потому что знал, что остался совершенно один. Нет у меня теперь ни Изольды, ни белой тигрицы, ни друзей, ни приятелей, ни места, где я мог бы чувствовать себя дома. Старая жизнь кончилась, а в новой была пустота, голая пустыня. Для меня это было совершенно невыносимо. Я привязчив. Мне обязательно нужно кого-то любить, кому-то служить, на кого-то молиться. Мне нужно одобрение, мне нужно внимание, мне нужно понимание и эта самая любовь. А что мне делать одному?
– Не знаю, что у вас там произошло, – сказал Ольвин мягко, – но, по-моему, ты преувеличиваешь. Ты впечатлителен, как все поэты. Это пройдёт. Мы с тобой потом поговорим. Дома.
– Я уже собрал вещи, Ольвин.
– Как? Ты хочешь от меня уехать?!
– Не хочу. Просто по-другому не получится.
– Она отходчивая, Мартин. Позлится и простит. Вот увидишь – приедем, а она будет ждать нас с ватрушками.
Я прослезился. Я был сентиментален. Как все поэты.
– Это не из-за неё, Ольвин. Это из-за меня.
– Да что ты такого сделал?!
– Ничего. Просто решил однажды, что ничего важнее моего таланта в мире нет.
Я взял бутылку и осушил её до дна. А нельзя было. Почти сразу подступила тошнота, но в голову всё-таки немного ударило, и глаза высохли. Ольвин молча смотрел на меня. Он хотел бы понять меня, но не мог. Никто бы не смог. Для этого нужно было стать мной: порочным, тщеславным, злопамятным, слабовольным, ранимым, мятущимся, гениальным мной.
– Что ж, я твою сказку выслушал, – усмехнулся я, – страшная сказка. И хватит о ней. Лучше я буду развлекать тебя стихами.
Я был везуч, но только в мелочах.
Я преуспел везде, но понемножку,
Я привлекал, как яркая обложка,
И утомлял, как ноша на плечах.
Был личностью, но слился вдруг с толпой!
Свободным был, но допекли заботы!
Был славным, но по средам и субботам,
И был любим, но только не тобой…
* * *
Колесо судьбы катилось стремительно, гигантский жёрнов, сминающий всё на своём пути.
В полдень приехал свадебный кортеж. Мы занялись маскарадом. В одной из комнат был платяной шкаф, из которого мы извлекли вышедшие из моды, но вполне приличные для провинциальных дворян костюмы. Кое-как подобрав себе подходящие вещи, мы замотались плащами, чтобы нелепость не очень бросалась в глаза, а я ещё и натянул берет на лоб и на уши: слишком многие тут знали меня в лицо. Ольвин долго надо мной смеялся: он не понимал такого яростного желания закутаться, я же содрогался от мысли, что будет, если я столкнусь с кем-нибудь из свиты Эриха.
В замке царила такая суета, что на нас никто не обращал внимания: принимали за гостей. Ольвин расспросил горничную, и она спокойно ему ответила, где невеста. Мы переглянулись и двинулись туда.
Даная сидела в чёрном бархатном платье перед зеркалом. Белое свадебное во всей своей роскоши лежало рядом на кровати. Вокруг неё суетились две служанки, которым пришлось быстро зажать рты и привязать их к стульям.
Она смотрела на всё это расширенными от ужаса глазами, чёрные косы в золотых лентах лежали на груди, как две змеи, губы дрожали, лицо было бледнее мела. Было видно, что она переволновалась. У неё сегодня выдался слишком тяжёлый день.
Ольвин перевёл дух и обернулся к ней:
– Ну, как ты?
– Я так ждала тебя!
За одно это восклицание можно было вынести, пожалуй, всё. Ольвин на секунду растаял, и лицо его осветилось прежней ослепительной улыбкой. Но только на секунду. Он надел на неё передник и чепчик одной из служанок и вдобавок накрыл её плащом.
– Если попадётся кто-то знакомый, накинь капюшон.
– Хорошо!
Она смотрела на него восхищённо и послушно, как маленькая девочка.
– Пора, – сказал он, – идите за мной.
Мы почти бежали по длинным коридорам, шарахаясь в ниши от случайных свидетелей, Ольвин впереди, мы с Данаей сзади. Нам везло до самой последней минуты, осталось только пройти через зал Предков и подняться по винтовой лестнице на третий этаж.
Но судьба оказалась неумолима: когда мы проходили через зал, тот самый, где когда-то я развлекал танцующего Нарцисса, нам навстречу вышел единственный человек, который мог нас задержать и который это сделал: сам барон Оорл.
Мы были как на ладони в этот момент, и спрятаться было некуда. Ноги сразу чуть не отнялись, мне с ним никак нельзя было встречаться: как-никак, я похитил его дочь! Даная вскрикнула и прижалась ко мне плечом, мы остановились за широкой спиной Ольвина. Он обернулся на мгновение, и на лице у него была такая досада! Он даже зажмурился.
Барон медленно, с достоинством приближался. По мере приближения лицо его вытягивалось от удивления.
– Ольвин?! – Он остановился как вкопанный.
– Как же ты не вовремя, – сказал Ольвин чуть ли не со стоном.
– Ты уже знаешь, что я женюсь?
– Да. Я даже знаю, какой ценой ты женишься.
Таким тоном с бароном Оорлом не разговаривал даже Нарцисс! Барон смотрел на Ольвина во все глаза, ему было не до нас.
– Когда ты увидишь её, ты меня поймёшь, Ольвин. И потом, я ведь не отказываюсь от своих слов. Долину Двух лун ты всё равно получишь, дай