Рассказы - Тим Каррэн

— Помоги мне, — сказала она. — О, пожалуйста, помоги мне…

Но что он мог сделать?

Она висела примерно в двух метрах над полом. Когда Крист подошел, длинная тонкая игла вонзилась ей в живот, а другая — в горло. Затем она перестала двигаться. Из нее что-то высасывали или вкачивали в нее. Она обмякла и уставилась на него пустыми, невидящими глазами.

Иглы убрали, и щипцы унесли ее для более детального изучения. Две пластиковые прямоугольные пластины сомкнулись вокруг нее и раздавили ее в студенистую массу. Кости были переломаны, внутренности превращены в фарш. Ее размазали по другой прямоугольной пластине и поднесли к одной из зеркальных линз наверху для надлежащего микроскопического исследования.

— Я один, — услышал Крист свой голос, и он звучал так похоже на голос мальчика, который когда-то играл в бейсбол, что он начал плакать. — Я здесь совсем один, и никому нет до меня дела. Никому никогда и не было. Может, я всегда был один и только сейчас это понимаю. Может, я всю свою жизнь был на этом корабле.

Он не мог двигаться.

Как и раньше, он был прикован к полу. Вокруг его ботинок начали кружиться цвета, и медленно поднялся пузырь розовой жидкости, окутывая его. Она была очень теплой. Даже через скафандр он чувствовал ее чудесное тепло.

Пожалуйста, пусть это не будет больно, — подумал он. — Пожалуйста, никакой боли.

Не знал, слышит ли его корабль, может ли понять или ему вообще все равно. Он был образцом. Вот и все. Жучком, которого накалывают на булавку. Он родился, чтобы умереть так и стать частью этой ужасной коллекции.

Я не закричу.

Я умираю от страха.

Но я не закричу.

Я умру как человек.

Но пока эти мысли проплывали в его мозгу, как паутина, он знал, что это не способ умирать для человека. Это не способ умирать для собаки. Это не способ умирать для любого из тех существ в мешках.

Он зарыдал и не мог с собой ничего поделать.

Пузырь уже поднялся до пояса.

Ну, пожалуйста, я же разумное существо.

Но он со страшной уверенностью знал, что для хозяина этого корабля он не был разумным. Он был животным, которое нужно собрать и изучить. Вот и все.

— Не надо было так делать. Не со мной. Не с Чангом. Не с Дендро или Моуфали. Мы бы сотрудничали. Правда.

Но когда пузырь поглотил его и он начал тонуть в жидкости, которая просочилась в его скафандр (ведь шлема уже не было), он в последний раз поднял глаза. Он мог видеть одну из тех гигантских зеркальных линз, и чем ближе она становилась, тем больше прояснялась ее поверхность, открывая извилистую сеть нитей, ползущих по огромному налитому кровью глазному яблоку, которое смотрело на него сверху вниз.

Затем жидкость стекла.

Он онемел, осознавал происходящее, но не мог пошевелиться. Он ничего не чувствовал. Что было хорошо, когда щипцы подняли его в воздух, и булавка пронзила его грудь, прикрепив к пенопластовой доске.

Подготовили.

Для коллекции.

Перевод: Грициан Андреев

Корэб. Четвертая планета в системе Бета Андромеды, класса M, красный гигант в созвездии Большой Медведицы. Звезда, что вглядывалась в ледяную черноту космоса, точно огромный разъяренный глаз цвета свежей крови. Мы влетели в вытянутую эллиптическую орбиту вокруг планеты и повисли там, будто муха в паутине, — перигей был настолько низок, что при первом же проходе мы едва не задели облака.

Не прошло и часа, как Брайтенбах, первый помощник, вызвал нас на мостик и дал возможность как следует, долгим взглядом окинуть этот черный и загадочный мир, кружащийся внизу.

Я сказал:

— Мы же грузовой корабль, ради Христа, какого дьявола мы в это ввязались? Мы не военные и не экспедиционный корпус… мы торговцы, возим руду. Это не наше дело.

Брайтенбах одарил меня своим обычным мрачным взглядом. Он был кругленьким человечком с лицом красным, как висконсинская вишня, а макушка лысеющей головы розовела, точно воздушный шарик. Он облизнул губы.

— Внизу колония, Стерлинг, — сказал он, уставившись на меня своими острыми голубыми глазами. — Колония почти на две тысячи человек. Вот в чем дело, умник: от них не было вестей почти два месяца — ни подпространственного треска, ни телеметрии, ни киберпространства, даже чертова дымового сигнала.

Я остался равнодушен.

— Господи, первый, нас не учили таким вещам.

— Ты все равно спускаешься, Стерлинг. Мы — ближайший корабль, так что выпало нам. Любому другому потребовалось бы пять месяцев, чтобы добраться сюда.

Курц провела рукой по своим колючим рыжим волосам и подмигнула мне.

— Ну же, Стерлинг. Где твое любопытство? Чувство приключений?

— Должно быть, я оставил его в других штанах.

Курц расхохоталась; она смеялась над чем угодно. Не важно, что ты ей скажешь, — она смеялась.

— Вот за что я тебя люблю, Стерлинг. За твою желтую полосу.

— Некоторые говорят, она подходит к цвету моих глаз.

Брайтенбах вздохнул.

— Поверь мне, Стерлинг. Мне не нравится посылать людей туда вниз, но у меня нет выбора. Мы уже потеряли один дрон. Мне нужен кто-то на поверхности.

К нам присоединились Пеначек, третий помощник, и Куперли, один из системных хакеров, и уставились на Корэб внизу, не говоря ни слова.

Пеначек был довольно милитаристского склада. Его представление о гражданских действиях сводилось к хорошей ковровой бомбардировке. Куперли был молчалив, очень молчалив.

Брайтенбах оглядел нас и сказал:

— Можете взять один из шаттлов. Все уже запрограммировано. Вы приземлитесь сразу за окраиной Нью-Байонна. Наденете защитные скафандры — на всякий случай. Энергия там отключена, и солнце не взойдет еще две недели. Просто осмотритесь. Если никого не найдете, заберите любые записи, какие сможете, любые голосферы. Попробуйте отыскать дрон. Пробудете на поверхности пару часов, не больше…

Он продолжал говорить, но я не слушал. Я смотрел на Корэб внизу, думая и думая. Это был зловещий, безжизненный мир, насколько я мог судить, окутанный тяжелым одеялом облаков, словно маской, которую он ждал, чтобы снять в полночь. Беда в том, что полночь на Корэбе длилась три недели из-за его безумной орбиты. Мясо у основания моего позвоночника буквально ползло. Планета напоминала мне какую-то гигантскую усыпальницу, чужой дом с привидениями, полный крадущихся теней и кошмарных силуэтов. И мы входили в него, как кучка перепуганных детей, входящих в заброшенный дом в мертвом лесу.

— Есть еще вопросы? — спросил Брайтенбах.

Вопросов не было.

— Не торопитесь, — сказал он. —