Рассказы - Тим Каррэн

И самое плохое, по-настоящему плохое, было в том, что я не думал, что это мы их создаем. Две, три, может быть, четыре минуты мы ждали. Вечность, когда ты стоишь на мрачной, безлюдной улице, а ветер швыряет пепел в твое смотровое стекло на каком-то мрачном, чужом, потустороннем мире.

— Где они, черт возьми? — спросила меня Курц, и по голосу я слышал, что она расстроена, напугана.

Напугана до смерти, возможно.

— Я не знаю.

Они были на складе, через два здания вверх по улице. Я знал это точно. Я попытался связаться с ними по удаленному каналу, и Курц тоже, но мы не получили ни звука. Что касается связи, они могли бы провалиться в какую-то черную, разверзающуюся бездну.

Курц сказала:

— Они все еще там. Я улавливаю их биосигналы.

Мы добрались до склада, пробираясь сквозь глубокие кучи пепла, которые разлетались на миллион жужжащих осколков, когда мы их тревожили. Они поглощали нас облаками мусора, как циклоны из кружащихся, сердитых ос. Как-то я на мгновение потерял контакт с Курц. Внезапно она не касалась меня. Я развернулся, и мое смотровое стекло было залеплено слепящей грязью. Я начал отчаянно шарить вокруг, выкрикивая ее имя.

Но она просто упала, и я помог ей подняться.

— Проклятое место, — сказала она.

И, возможно, она сказала бы еще что-то, но как раз тогда наши внешние микрофоны уловили звук, от которого мы оцепенели. Сначала я подумал, что это другие, но нет. Этот звук… мы оба его слышали… странный, легкий шум шагов. Он напомнил мне звук бегущих босых ног по бетону. Но крошечных ног.

Как у детей.

И примерно тогда Куперли пробился по удаленному каналу и начал кричать. У меня было чувство, что он случайно нажал сканирование каналов. На одно мгновение это были только я и Курц в этой безмолвной темноте, а в следующую:

— …помогите мне, помогите мне, помогите мне… о, дорогой Христос, помогите мне… Курц! Стерлинг! Они повсюду, они повсюду! Разве вы не видите их… вы должны их видеть! Пеначек! О, Господи, о…

И связь оборвалась.

Мы с Курц выхватили пульсеры и направились туда. Мы двигались быстро. Мы начали привыкать жить и действовать в этих проклятых скафандрах, освоили трюк скольжения по пеплу, не падая на задницы.

Как бы то ни было, мы поднялись по тротуару и сначала ничего не увидели. Дверь склада была открыта. Мы видели только темноту, сгущающуюся там, зернистую и колышущуюся. Затем мы услышали звуки. Деловые звуки. Движение многих вещей одновременно, шепот, шорох и шуршание. Рядом со складом была небольшая аллея, и когда наши фонари осветили ее… произошло нечто невероятное, нечто шокирующее.

Курц сказала:

— Какого дьявола?

Это было похоже на переворачивание гниющего бревна и видение тысяч муравьев, снующих и скользящих. Когда наши фонари осветили эту сцену, мы увидели на одно короткое мгновение дрожащую, деятельную орду… я не знаю чего, просто сонм фигур и форм. Они исчезли с удивительной скоростью прямо по стенам зданий. Свет действовал на них так же, как вода, вылитая на пену, — рассеивание. Полное рассеивание. Они двинулись всей массой с такой скоростью, что мы так и не успели разглядеть, что это было. Примерно в то время, когда фигуры скрылись, мы заметили Куперли. Его тащили через дверной проем. Мы видели, как его ноги в ботинках отбивались, когда его втягивали в темноту. Казалось, его шлемовые фонари не работали.

Курц хотела броситься за ним, но я остановил ее.

Их было слишком много. Может, вы и не могли их видеть, но вы могли их слышать — это жужжание, свистящий шум, который они издавали, словно саранча, обрушивающаяся на поле. Это заставляло мою кожу ползти. Этот звук проникал в голову, эхом отражался там, пока не хотелось закричать. И казалось, он доносился отовсюду: спереди, сзади, слева, справа, сверху. Боже милостивый.

Я вызвал корабль, запрашивая подкрепление, но канал был мертв.

Я повел Курц вперед, или, может быть, она вела меня, и мы вошли в ворота склада. Мы попали в приемную, полную столов и множества разбросанных повсюду куч пепла. Я видел следы ботинок Пеначека и Куперли. Снаружи мы снова услышали этот грохот движения, когда фигуры вернулись. Курц направилась в коридор, и я был прямо за ней. Я обернулся и увидел…

Я не уверен, что именно я видел.

На одну безумную секунду мне показалось, что в дверях стоит жаба, застывшая от неподвижности в моих лучах. Примерно так. Отвратительная и раздутая, круглотелая тварь с бугристой бледно-зеленой плотью, пронизанной пульсирующими синими прожилками. У нее были длинные, тонкие, как палки, конечности, выглядевшие странно атрофированными, короткие ноги и почти коническая голова с тремя глазами, такими же желтыми и яркими, как полная луна. То, что я принял за длинные струящиеся изумрудно-зеленые волосы, на самом деле было сборищем извивающихся червеобразных волокон. Возможно, сенсорные органы.

Затем она исчезла.

Кажется, я закричал. Я знал, что они там были, но увидеть одного во плоти… Ужасно. Это пробудило во мне атавистический страх, первобытное отвращение. Чистое омерзение, как при виде какого-то крупного, чудовищно разжиревшего паука, вставшего на две ноги. Что-то внутри подсказывало мне убить их, убить всех.

— Это был один из них, — сказал я Курц, которая стояла и смотрела на меня.

Она отошла от коридора, сверяясь со сканером.

— Он не работает… сдох, — сказала она. — Может, пепел, может, я его задела… о, Господи, Стерлинг, что нам делать?

И, возможно, мы могли бы разработать какой-нибудь план, вроде убираться отсюда прямо сейчас, но все происходило слишком быстро. Из коридора вывалилась фигура, и по размеру я сразу понял, что это Пеначек. Он был крупным парнем. Проблема была в том, что было мало что видно. Семь или восемь тварей висели на нем, как клещи на брюхе собаки, раздувшиеся до размеров пляжных мячей. Один из шлемовых фонарей Пеначека был погашен, другой был поврежден и тускло светился, отбрасывая пляшущие, качающиеся тени, пока он боролся, извивался и бросался на стены, чтобы сбросить их.

Мы с Курц стояли, глупо и совершенно беспомощно, скованные каким-то инстинктивным отвращением к этим тварям. В руках у нас были пульсеры, но мы не решались стрелять, боясь попасть в Пеначека, и мы не врывались и не снимали их, потому что… потому что я не думаю, что мы смогли бы прикоснуться к этим ужасам.

Смотровое стекло Пеначека было покрыто сетью