Чага - Йен Макдональд

Тенты и навесы вяло колыхались на медленном горячем ветру. Китайские колокольчики на узорных дверных рамах едва слышно позвякивали. Японские воздушные змеи в виде рыб разевали рты и пошевеливали хвостами из ленточек. Странные плоды свисали с ветвей огненных деревьев: нечто вроде треснутых кожаных коконов, обмотанных стальной проволокой. Их было три, каждый длиной футов пять. Они медленно поворачивались против часовой стрелки, повинуясь силе Кориолиса. Пыхтел одинокий генератор; большая часть энергии в лагере поступала от молчаливых солнечных панелей. У всех фургонов на крышах вращались маленькие спутниковые тарелки: экономика технокочевничества была такова, что информационная революция сделала его не только желанным стилем жизни, но и вынужденным. Ты следовал за солнцем и жил в гармонии с планетой, пока однажды у тебя не кончался бензин и ты не оставался в безвыходном положении посреди жары и засухи африканской рифтовой долины. На пути у приближающейся Чаги.

Килиманджарский инцидент сделал Восточную Африку социальным пупом планеты. Международные Умники и Красавцы, а также те, кто ошивался возле них в надежде, что ум и красота заразны, прибыли следом за планетарным медиацирком в тень горы. Многие уехали, когда Африка и все африканское вышли из моды. Некоторые остались. Они обнаружили, что просторы Африки дают их человечности возможность резонировать. Они разбили свои лагеря под бескрайним небом и погрузились в прогретую солнцем интроверсию и эволюцию этничности белых парней. Мужчины Что Сказало Солнце были бородаты, сидели, небрежно уложив руки на колени, и смотрели на то, на что можно было смотреть. Женщины, обнаженные до пупа, таскали детей в перевязях до пояса и устрашали Габи крепостью своих грудей. Дети в бусах, перьях и цинковой боевой раскраске на носах и скулах прибежали поприветствовать гостей. Их кожа сделалась темно-коричневой от загара, в уголках глаз и ртов сидели мухи.

– Это вы приехали поговорить с Петером? – спросили они. – Мы вас к нему отведем. Идем.

Они потащили Габи и Уте за собой. Гаммельнские крысоловы наоборот. Под одним из больших развевающихся шафрановых тентов кто-то играл на калимбе. Дети подвели женщин к белому навесу, привязанному к обветшалому автобусу. «Йе-а! Кунг-фу!» – гласил девиз, начертанный краской на боку автобуса. Два карикатурных черных мужчины в белых дзюдоги целились ногами друг другу в головы.

– Он тут, он тут! – загомонили дети. – Петер! Они пришли! Мы их привели!

– Предоставь разговоры мне, – шепнула Габи напарнице.

Дверь автобуса открылась. Петер Вертер вышел наружу.

Вот как выглядел человек, вернувшийся из сердца тьмы. Его лицо покрывал тот темный загар, что свойственен отуземившимся тевтонам. Длинные светлые волосы он носил в стиле общины: выбритыми на висках и заплетенными в косу сзади. Из-за бледной щетины он казался моложе своего настоящего возраста, известного Габи. У него были самые бледные брови, какие она видела. Вертер не щеголял белым вариантом этнического шика, как остальные жители Что Сказало Солнце. Он был одет в свободный льняной костюм поверх простой белой футболки. Никаких украшений. Никаких татуировок, ритуальных шрамов или пирсинга. Единственной его причудой была кожаная байкерская перчатка на левой руке.

Он поднял правую руку в знак приветствия. Уте представила их на немецком.

– Габи Мак-Аслан. Я знаком с вашими работами, – сказал Петер Вертер. Его английский был уверенным, с легким южногерманским акцентом. – У нас тут есть доступ ко всем онлайновым сервисам: «СкайНет», «Си-Эн-Эн Дайрект», «Ньюс Интернешнл Онлайн». Мне очень понравилась ваша история о похитителе гениталий.

– Я надеюсь разнообразить свой репертуар.

Краем глаза Габи заметила, как порыв теплого ветра закачал висевшие на деревьях черные коконы.

– Они рождаются заново, – объяснил Петер Вертер, заметив, на что отвлеклась Габи. – Духовная метаморфоза.

– Там люди?

– В сенсорной депривации. Их выпускают через три-четыре дня. Как я понимаю, тебе не говорят, сколько ты там провисишь и вернутся ли за тобой вообще. Суть в том, чтобы заглянуть страху в глаза и выйти за его пределы. Мне кажется, что после того, как проведешь три дня вниз головой на такой жаре, ты поверишь всему, что про тебя скажут. Добровольцы есть всегда, и не только из общины.

Уте развернула камеру и снимала коконы.

– Фон, – объяснила она.

– Мы можем поговорить? – спросила Габи у Петера Вертера. К нему метнулась муха и вдруг отлетела прочь, как будто отброшенная.

– Конечно. Поэтому я и попросил вас приехать. Но наедине, хорошо? Я должен рассказать вам личные, тайные вещи. Пожалуйста, следуйте за мной.

Жители общины махали Вертеру, пока он вел женщин к озеру, на деревянный причал, выходивший сквозь двадцать ярдов тростника к открытой воде. В конце его стояла маленькая деревянная беседка. Уте Бонхорст снимала фламинго. Габи установила на полу свою записывающую аппаратуру и проверила уровни. В щелях между досками сверкала вода. Петер Вертер зажег сигарету.

– А еще это единственное место, где разрешается курить, – сказал он, протянув им пачку. Уте не курила. Габи отказалась. На этой работе легко было чрезмерно увлечься курением. – Уверен, вы гадаете: почему это место, почему эти странные люди с их странными ритуалами? Ну, это хорошие люди, и они ведут хорошую жизнь, но настоящая причина проще. Они были первыми, кого я повстречал, выйдя из Чаги. Видите ли, я шел пешком. Меня принесли к границе и дали понять, что я должен уйти, и я просто пошел на север. А они не задают вопросов. Они принимают. Если бы я набрел на армейский патруль или базу ЮНЕКТА, не знаю, что бы со мной случилось, но эти люди за месяцы переездов дали мне время и пространство, чтобы разобраться в себе, понять, во что меня превратили и что я должен сделать. И теперь мне кажется, что я знаю, и я готов, и эти люди позволили мне пригласить вас в их мир и покой, потому что согласны со мной: мир должен услышать о том, что я там узнал. – Петер Вертер улыбнулся. – Я знаю, что вы сейчас спросите. Почему я не мертв? В конце концов, ЮНЕКТА говорит, что никто из ушедших в Чагу не возвращается. Я не мертв, потому что Чага сохранила мне жизнь. Она сохранила мне жизнь, потому что такова ее натура. Я мог бы остаться там навечно, в облачных лесах на горе, но она не позволила мне остаться. Кто-то должен был выйти и рассказать правду о том, что там есть.

И что же я видел и испытал? – Он закинул ногу на деревянные перила, созерцая розовых фламинго, серебристо-синее озеро и высокий темный гребень эскарпа Мау за ним. – Чудеса и ужасы. Красоту и кошмары. Рай, наверное, но в