Чага - Йен Макдональд
– Споры, или вирионы, называйте как хотите, поглощают углеводороды, чтобы использовать их как кирпичики для строительства Чаги, – сказала Габи.
– А также растения и растительные белки, – добавил Вертер. – Но никогда не плоть живых животных, не то, что движется и дышит. Странно, да? Видите ли, она знает нас. – Рука в перчатке стиснула деревянные перила. Под крышей строили похожее на подвесную корзину гнездо ткачики. Они порхали туда-сюда со стеблями травы и тростника. Люди их не беспокоили. У них были более важные дела.
Эта история широко известна. Лизе, Христиан и Иоахим остались ждать Сабину. А я, поскольку у меня был самый большой опыт скалолазания, попытался спуститься за помощью. Их истории заканчиваются на том, что я вышел в метель и исчез. Моя на этом начинается по-настоящему.
Он предложил им сигареты. На этот раз Габи взяла одну.
– Я был глуп. Никакой опыт не подготовил бы меня к тому, что меня там встретило. Видимость была нулевая, но в то же время из снега проступали странные гигантские силуэты, подобных которым я раньше не видел. Они возникали из-под земли у меня под ногами. У меня на глазах! Через двадцать шагов я заблудился. Но все равно пробирался дальше, не зная, не опрокинет ли меня следующий шаг в пропасть; теплая одежда разлагалась и распадалась прямо на мне. Гнила, как от… как это называется? – Он сказал что-то по-немецки.
– Плесень? – предложила Уте Бонхорст.
– Ja. Моя единственная защита от бури расползалась у меня в пальцах. На такой высоте, при таком холодном ветре переохлаждение наступает через несколько минут. Хочется только одного: сдаться, лечь в снег и позволить всему этому закончиться. Вот чего ты желаешь больше всего: чтобы все закончилось. – Вертер взглянул на узоры, которые сплетал в небе самолет. От его сигареты поднималась тонкая дымная спираль. – Так я и поступил. Я больше ничего не мог сделать, понимаете? Я слишком замерз, слишком запутался, слишком боялся. Я лег. Я заснул. И я умер. Я знаю это, вот здесь. – Он постучал рукой в перчатке по груди. – Я умер на этой горе. И гора вернула меня к жизни.
В смерти нет времени. Нет снов. Вот как ты понимаешь, что умер, а не спишь. Но от смерти не пробуждаются, а я пробудился. Казалось, прошло всего мгновение, но позже я высчитал, что был мертв больше года. Когда пробуждаешься от смерти, повторяются все самые худшие моменты рождения. Тебя выталкивают из теплой, уютной матки в мир, которого ты не понимаешь. Я проснулся во тьме, пиная пузырь мягкой кожи, в который меня упаковали. Он раскрылся вокруг меня, как лепестки цветка в ускоренном воспроизведении, ja? Вы видели фотографии того, что называют рукодревами. Их тысячи, возможно, миллионы; и все чисто белые. Я вернулся к жизни в одном из них, на середине огромного рифа Чаги, вырастающего из материнской массы. Высотой он был, должно быть, метров пятьсот; его вершину вечно скрывал этот чертов туман. Лес не позволял мне смотреть вдаль, чтобы я не попытался из него уйти. Он не хотел меня потерять. Каждый раз, когда я пробовал сбежать, он меня возвращал. В конце концов мне приходилось лечь спать, а просыпался я в том же рукодреве, из которого ушел, на склоне того же проклятого небесного рифа. Она крала у меня время – я терял во сне целые годы. Я представляю, как проносился по трубам и тоннелям под землей – венам и артериям Чаги.
Я проснулся голым, если не считать нескольких кусков металла: пряжек, молнии, останков моего «Ролекса». Ты должна мне «Ролекс», слышишь? Остальное переварила Чага. Даже мои волосы, мои ресницы съела Чага. Я был голым высоко на склоне горы, но не мерз. Не знаю, что она со мной сделала, но я никогда не нуждался в одежде, пока жил с ней. Меня изменили. И я мог дышать разреженным воздухом так же легко, как если бы находился на побережье, – еще одна перемена. Она сделала что-то с моими потовыми железами: вы заметили, что насекомые мне не досаждают? Я – естественный репеллент. Москиты меня избегают: это единственный подарок, который Чага позволила мне забрать с собой.
Она кормила меня, укрывала меня, поила меня водой. Там есть что-то вроде гигантских цветов; когда темнеет, они раскрываются, и, если ты заберешься внутрь, они закроются и будут тебя защищать. А когда начиналась гроза и шел дождь, риф открывал маленькие мягкие пещерки – как поры в коже, – где я мог свернуться калачиком и слушать, как в высоком лесу воет ветер. Иногда, когда я засыпал, она переносила меня в другое место, в другое время. Я узнавал об этом по тому, что снова лишался волос.
Чага полна призраков. В тех путешествиях, которые мне дозволялись, я находил следы людей: заброшенные охотничьи базы, скелеты машин и автобусов. Однажды я наткнулся на кучу старых фотографий в серебряных рамках: стекло защитило их от Чаги. Они стали моей семьей, люди с этих фотографий. Мне казалось, что, пока я лежал мертвым в снегах, миру пришел конец и я был последним человеком на Земле. Нет, это не совсем верно. Скорее, мне казалось, что мир только начался, а я был первым человеком. Я был Адамом, одиноким и нагим в новом Эдеме.
Но там есть не только призраки прошлого; там есть еще и призраки будущего. Я вижу, что вы меня не понимаете: я попытаюсь объяснить, что я чувствовал. В некоторых местах Чага запомнила очертания зданий, которые там когда-то стояли, и сохранила их в качестве, э-э? – он произнес немецкое слово, которого Габи не разобрала.
– Шаблонов, – сказала Уте Бонхорст.
– Вот именно. Шаблонов, которые время однажды заполнит деревом, и кирпичом, и бетоном, и, в конечном итоге, людьми. Призраки грядущего. Как-то раз я нашел дерево из человеческих черепов – оно выросло
Ознакомительная версия. Доступно 27 из 136 стр.