Чага - Йен Макдональд
Это был первый раз, когда Чага поймала меня и унесла в другое место. Она совершила ошибку, показав мне внешний мир. Видите ли, она – не Бог. Она может совершать ошибки. Но она меня не отпускала. Она слишком нуждалась во мне.
– Нуждалась в вас? – Габи без приглашения взяла еще одну из сигарет Петера Вертера. Дым был обыденностью. Самолет, круживший в тени эскарпа Мау, – обыденность. Дети, катающиеся на стареньких велосипедах среди пыли и мух Что Сказало Солнце, – обыденность. Они были для нее якорем перед лицом грандиозного безумия того, что этот мужчина с бледными бровями пережил в Чаге.
– Я полагаю, что, пока я спал, Чага прочла мою ДНК, – сказал Петер Вертер. – Я знаю, что каждый раз, когда я просыпался, Чага едва заметно менялась. Часть плодов, которые я обычно ел, теперь содержала мясо, вкусом немного напоминавшее мой запах. Чага скрестила гены плодов с моими. Она заставила меня есть самого себя, вы понимаете? Цветы начали поглощать мои испражнения и перерабатывать мою мочу: я срал в лесу, и на этом месте прорастали пищевые растения. Ночью среди деревьев меня сопровождали стайки маленьких биолюминесцентных воздушных шариков, ориентировавшихся на мой запах. С моей помощью Чага программировала себя для обитания людей. Но она нуждалась во мне и в другом смысле. Она пришла ко мне.
– Вы имеете в виду, в сексуальном смысле? – спросила Габи.
– Она стала моей любовницей. Вот что я имею в виду. За время долгих снов она познала меня так интимно, как только можно познать другого. Она дала мне возможность познать ее так же интимно, как она познала меня.
Габи выдохнула дым медленной струйкой в той манере, которая у курящих людей означает: «Я не хочу тебе верить, но вынуждена».
– Наш союз был мистическим в той же степени, в какой и физическим. Он был скорее симбиозом: таков путь Чаги – соединяться с тем, что создано не ею, и вбирать его в себя. Тогда я и начал понимать голос Чаги. Помните, я говорил о песне, которой миллион лет? Я думаю, моя нервная система была адаптирована для подключения к нейронной сети Чаги. Я слышал, но не понимал. Она была слишком быстрой и слишком медленной одновременно. – Петер Вертер адресовал Уте предложение на немецком.
– Секвенирование и синтез, – сказала она. – Вы имеете в виду, что скорость, с которой Чага считывала и транслировала ДНК и использовала ее, чтобы перепрограммировать себя, была слишком высокой, чтобы ее воспринять.
– Ja. – Самолет уполз на север. Лавины фламинго отделялись от вьющейся стаи, чтобы продолжить кормиться на озерных отмелях. – Она быстрая, как компьютер. Может, и быстрее. И определенно больше. Представьте себе, какую информацию может обрабатывать компьютер диаметром в сотню километров. Но и медленная: стоящий за ней интеллект – разум, дух, да? – работает в отличном от нашего временном масштабе. Мы для нее слишком быстры: это огромное, медленное, глубоко растительное сознание.
– А вы встречали какие-нибудь доказательства существования стоящего за Чагой интеллекта? – Габи не хотела произносить слово «пришельцы». Оно было неуместно в таком открытом и полном света месте, как это. Петера Вертера это не смущало.
– Пришельцев, вы имеете в виду? Нет, я никогда не видел никаких намеков на то, что за Чагой стоит какой-то интеллект, помимо ее собственного. Те города, которые я там нашел, – они ждут не инопланетных хозяев, которые вылезут из-под земли, чтобы в них поселиться; они ждут нас, того дня, когда мы поймем, что не можем больше убегать от Чаги, и придем к ней как друзья, а не как враги. Это мы – пришельцы. Вот послание Чаги, которое я должен был передать. Она знает нас, знает уже очень давно. Она не чужда и не враждебна. Она незнакома, иногда шокирующа, но в конечном итоге человечна. Она явилась с небес, чтобы показать нам, что наша судьба – среди звезд. Это наше наследие, наше предназначение. Но не пока мы остаемся такими, как сейчас: вот зачем прибыла Чага – чтобы соединиться с нами и превратить нас в формы новые, которые смогут жить среди звезд.
Уте и Габи обменялись взглядами. Петер Вертер заметил поднятые брови.
– А, вы думаете: еще один идиот с безумной теорией насчет Чаги. У него поджарились мозги из-за горячего солнца, разреженного воздуха и многолетнего одиночества: он тихо свихнулся. Я понимаю. Людей с откровениями о Чаге так много: мое далеко не самое сумасшедшее. Или здравое. То, что мне не поверят, было ожидаемо – возможно, вы даже сомневаетесь, что я блуждал там все пять лет, прошедшие с Килиманджарского инцидента, или что я на самом деле Петер Вертер. Что ж, вам стоит взглянуть вот на это.
Он вытянул левую руку ладонью вверх. И правой рукой стащил с нее байкерскую перчатку.
– Приглядитесь внимательнее, – сказал Петер Вертер.
Сперва Габи подумала, что вся кожа его левой руки, от кончиков пальцев до запястья, покрыта затейливой татуировкой. Фрактальные татуировки недолгое время были в моде среди ее лондонских сверстников-студентов. Потом ей показалось, что это странное и жуткое родимое пятно, сложная мешанина кожных пигментов. В его чуждости было что-то знакомое, как на тех фотографиях, где фрагменты предметов засняты крупным планом.
– О господи Иисусе, – прошептала Габи Мак-Аслан, увидев.
Это была Чага. Даром инопланетного дождевого леса была его частичка, вживленная в ладонь левой руки Петера Вертера. Деревья, псевдокораллы, мозаичный покров: полноценные, идеальные, уменьшенные в миллион раз.
Петер Вертер сбросил льняной пиджак.
В домашней коллекции фильмов, записанных отцом Габи на видеомагнитофон, была кассета с «Человеком в картинках». Рода Стайгера гримировали по пять часов в день, готовя к роли. Самый сложный грим в истории кинематографа – но эффект был ошеломительный.
Се человек, Габи Мак-Аслан. Левая рука Петера Вертера до самого
Ознакомительная версия. Доступно 27 из 136 стр.