Чага - Йен Макдональд

Я слежу за успехами «Юнайтед» по Сети – у нас есть офисная лига, из тех, кто ценит утонченность Красивой Игры, а не этническую чистку, которую американцы называют футболом. Наша «СкайНет Юнайтед» в последнее время, кхм, показывает себя неплохо. На прошлой неделе мы нагнули «Би-Би-Си»: четыре – ноль, четыре – ноль, четыре – ноль, четыре – ноль! Один из голов – дело ножки тридцать восьмого размера твоей дорогой сестрицы. Тембо сделал бы хет-трик, если бы не очень сомнительный отбор мяча на границе штрафной; судья, очевидно, слепой, или купленный, или слепой и купленный – это было явное пенальти. Фарауэй в кои-то веки сумел остановить все, что летело в его сторону, в промежутках между демонстрацией новой модной формы своим фанаткам, выстроившимся у голевой линии. Следующий матч играем против самой ЮНЕКТА – тогда, разумеется, когда и у нас, и у них в городе будет достаточно людей для команды.

Итак, я знаменитость. Местная девочка пришла к успеху. Если обо мне говорят в грумспортской аптеке, значит, я и впрямь прославилась. Хотела бы я так этому радоваться. Господи Иисусе, Реб, «СкайНет»… Двойняшки Манга – которых я ни разу не встречала – присылают мне анимацию, я пересылаю ее на ПИМ Т. П., чтобы он увидел ее первым делом, как вылезет из постели поутру. Он кончает, Реб.

За Габи Мак-Аслан пьют в «Колючей акации». Даже эта сука Эбигейл Сантини заказала мне обед в «Норфолке» и сумела убедительно притвориться любезной. Даже Капитан Билл из головного офиса похлопал меня по спине. Я говорю Т. П., что сюжет о Вертере стоил своего веса в кокаине – так когда же он снимет меня с онлайна и отправит в поле в качестве корреспондента?

Сраный нацистский ублюдочный мудила. Он сидит за своим столом и заявляет мне прямо в лицо: «Ну, я не знаю, ты так хорошо работаешь в онлайне, что было бы ошибкой тебя переводить, едва только ты начала создавать себе нишу», – а потом кормит меня какой-то херней о том, что хочет, чтобы я осветила для онлайна сближение зонда «Толкин» с Япетом в начале следующей недели, потому что я – единственная, кто, по его мнению, может сделать это как следует. Иисусе, Реб, Уте Бонхорст указана соавтором, но историю Вертера сделала я, и только я. Для освещения пролета «Толкина» журналистка не нужна. Ублюдок дублинский. Никогда не доверяй южанину.

Хорошая новость в том, что я отправляюсь развеяться с Оксаной Теляниной. Сибирской шаманкой. Помнишь? Она оставила мне сообщение в «Колючей акации». Раньше, во времена Великих Белых Охотников, это был настоящий барабанный телеграф, а теперь там всякие обмылки, отправившиеся в трансафриканское джип-сафари, всякие Джеромы и Летиции передают Руди и Шарлоттам, что встретятся с ними в «Алексе», о'кей? И среди этого послание для меня. Габи Мак-Азлан. С ошибкой. Вот оно, видишь? «Больших болтов и крепкой водки, Габи! Айда со мной знакомиться с мужчинами!» Она пишет так, будто ей шесть лет. Мы пойдем в бар «Слон» на аэродроме Уилсона – она зовет его «Ви-илсон», и теперь это застрянет у меня в голове навечно, – где расслабляются, пьют водку, бьют стаканы и братаются сибирские пилоты. У них строгий дресс-код. Очень строгий. Тебя не впустят, если ты не в шортах. Солнечные очки опциональны, но если не видны коленки, тебя вышвырнут. Футболка не чересчур? Пусть парня заполучила Ханна, зато футболка осталась мне. От футболок хотя бы не беременеют.

Ладно, Реб, пора бежать. Жди моих отчетов о пролете «Толкина» мимо Япета. Передай папе, и Пэдди, и кошкам, и, так уж и быть, Ханне и спиногрызам, что я их люблю. Сейчас закрою файл и перешлю тебе. Люблю. Увидимся.

12

Пока Габи моталась по затянутым смогом улицам Найроби, Оксана Телянина облетела полмира по делам ЮНЕКТА. И обзавелась новой татуировкой – крошечным, размером с ноготь, деревцем на правом плече. Оно символизировало стремление души к трансцендентности и единению с миром духов: мистическое преображение младшей ша-персоны в дерево, дабы в него вселился дух тотемного животного.

Тотемное животное бара «Слон» было очевидно. На стене за барной стойкой висели бивни; пластиковые копии, не из-за бережного отношения к экологии, а потому, что настоящие были проданы на черном рынке шесть лет назад, во время финансового кризиса, до того, как пришли сибиряки и превратили бар «Слон» в маленький Иркутск. Теперь здесь были не только фотографии слонов, картины со слонами, постеры со слонами, батики, и гобелены, и бамбуковые ширмы со слонами, стулья на слоновьих ногах и столы, поддерживаемые резными деревянными слонами, как в индуистской космологии; здесь были еще и иконы на стенах, бутылки «Столичной» на полках бара и маленькие серебряные горшочки с икрой по всей стойке. На одном ее конце булькал вулканический самовар.

– Говорят так: слон вышел из национального парка, где тогда не было ограждений, как сейчас, – объяснила Оксана. – Прямо на взлетку и прямо на паршивую мелкую «сессну», которая пыталась взлететь. Бум! Слоновий фарш на полкилометра во все стороны. Вот почему бар зовется «Слон».

Сибиряки в шортах, солнечных очках и меховых шапках с опущенными ушами решили, что женщины за столиком нуждаются в их компании, и подсели к ним. Оксана убедила Габи, что сейчас самое время выйти на аэродром и взглянуть на самолеты. Время, проведенное за созерцанием самолетов, – хорошо потраченное время.

Воздух на посадочной площадке был теплым. Маленькие ночные крылатые твари носились в легких сумерках. Огни взлетной полосы сияющей дорожкой уходили к главной башне, стоявшей в миле отсюда. Автозаправщики тыкались в неподвижные самолеты, как голодные поросята. Ночь пахла пылью и авиационным керосином.

– Я думала, ты ведешь меня знакомиться с мужчинами, а не с бочками водки и гормонов, – сказала Габи.

Оксана пожала плечами.

– В этой стране очень мало мужчин. Членов много. Мужчин мало. Если найдешь мужчину – хватай и не отпускай. Я скажу тебе, как его удержать. Serbski Jeb. Вот как. Сербская ебля. Можно под крышей, но на улице лучше. Нужна мягкая земля. Берешь мужчину. Привязываешь к колышкам, поняла? Вот так. – Она раскинула руки и ноги. – Хорошо и крепко. Потом залезаешь на него и двигаешься. Медленно. Очень медленно. Когда кажется, что он вот-вот кончит, останавливаешься и не даешь. Полчаса, сорок минут спустя он теряет голову. Боится, что умирает, боится, что не умирает, и ничего