Свидетель последнего часа - Александр Фрост

Верещагу нашли в купальне на Мельничной, куда он ходил по вторникам девять лет подряд.

Ремизов приехал в половине седьмого утра и узнал его сразу, хотя видел последний раз полтора года назад, — по руке с гильдейским перстнем второй ступени, который он тогда, в первую свою зиму, разглядывал через стол.

Ему был тридцать один год.

— Обморок, — сказал банщик. — В парной сомлел, вышел в предбанник и упал. Это, ваше высокородие, каждую зиму у кого-нибудь.

— Сейчас июль.

— В июле тоже бывает, — сказал банщик, но уже не так уверенно.

Штоф работал сорок минут и вышел, вытирая руки.

— Не обморок, — сказал он. — Затылок, слева, край узкий. Как у Свищёва. Как у магистра. Как у всех, кого бьют сзади.

— Уверены?

— Уверен, что он не падал в предбаннике на дощатый пол, — сказал лекарь. — На дощатом полу такого края нет.

Купальня была маленькая: две парные, предбанник, сени и двор с колодцем.

Ремизов обошёл её трижды.

— Кто был во вторник?

— Двенадцать человек, — сказал банщик. — Приказчики с ряду, лавочник Сомов, дьячок.

— Гильдейские?

— Он один.

— В котором часу пришёл?

— В восьмом. Он всегда в восьмом.

— Один?

Банщик замялся.

— С ним был кто-то, — сказал он. — В сенях. Я не разглядел, я в парной был.

— Разговаривали?

— Разговаривали. Тихо, но долго.

— О чём?

— Не слыхал, — сказал банщик. — А только я вам, ваше высокородие, вот что скажу: он в тот вечер был не такой.

— Какой?

— Сердитый, — сказал банщик. — Он всегда весёлый был, разговоры любил. А тут пришёл сердитый и парился один.

— Тот, в сенях, — при нём что-нибудь было?

Банщик наморщился.

— Портфель, — сказал он. — Или папка. Под мышкой держал.

— Он ушёл раньше или позже?

— Раньше. Я его в сенях уже не видал, когда выходил.

— В котором часу?

— Не скажу, — сказал банщик. — У меня часов нет, у меня песочные, и те на полке в парной.

Ремизов вышел во двор и постоял у колодца.

Двор был проходной: ворота на Мельничную и калитка в задний переулок. Калитка не запиралась — банщик сказал, что замок сломан третий год.

— Гринька. Черти двор. И меряй от калитки до предбанника.

— Так там же камнем мощено, следов не будет.

— Следов не будет, — согласился Ремизов. — А расстояние будет. Мне нужно знать, сколько шагов от калитки до места, где он упал, и видно ли это место из парной.

Верещагу Ремизов знал полтора года и не знал вовсе.

Он вспоминал его в управе, сидя над первым листом дела, и вспоминалось немного. Молодой. Обидчивый. Второй ступени и знающий, что первой ему не дадут. Заключение по обводу, поданное раньше срока. Раздражённое: «Обвод не считает. Обвод держит».

И то, как он тогда осёкся — единственный раз, — когда Ремизов спросил про домашнюю чудь.

— Родня? — спросил он.

— Мать в Оверье, — сказал Кулага, читая гильдейскую справку. — Отец умер. Не женат.

— Жалованье?

— Двенадцать рублей в месяц.

Ремизов поднял голову.

— Сколько?

— Двенадцать, — повторил подьячий. — Вторая ступень, Андрей Ильич. Первая — сорок и пенсион. Вторая — двенадцать и работай.

— На что он жил?

— На требы, — сказал Кулага. — Обводы, печати, зароки. Всё сверх жалованья, по уговору. Тем и живут.

Гильдия прислала соболезнование и человека.

Соболезнование было казённое, в три строки. Человек был Стрига.

— Мне поручено оказывать содействие, — сказал он, приподнявшись в кресле. — И, поскольку покойный служил в Гильдии, довести до вашего сведения, что дело почитается несчастным случаем.

— Уже?

— Ваше высокородие, чародей второй ступени умер в купальне, — сказал Стрига. — Это, простите, не убийство магистра в архиве. Это баня.

— Городской лекарь пишет иначе.

— Городской лекарь пишет, что край узкий, — сказал чародей. — А в предбаннике стоит скамья с окованным углом, я справлялся.

Ремизов посмотрел на него внимательно.

Стрига не хитрил. Он был совершенно искренен и совершенно спокоен, и в этом было хуже всего: за полтора года Ремизов привык, что гильдейское противодействие бывает умным.

— Порфирий Ильич. Вы его знали?

— Кого?

— Верещагу.

— Служебно, — сказал Стрига. — Мы с ним одного выпуска.

— Одного выпуска, — повторил Ремизов.

— Он был способнее меня, — сказал чародей, и в первый раз в его голосе что-то дрогнуло. — Он на первую ступень трижды подавал. Ему трижды отказали, потому что первую дают по вакансии, а вакансия одна в шесть лет.

— А вы подавали?

— Я подал в прошлом году, — сказал Стрига. — Мне тоже отказали.

Квартиру описывали два дня, и она оказалась бедной.

Две комнаты в третьем этаже на Кузнечной. Стол, кровать, шкаф, конторка. Тридцать книг, из них двадцать гильдейских, взятых под расписку.

Денег было четыреста двенадцать рублей.

Гринька, пересчитав, сбился дважды.

— Ваше высокородие. Это тридцать четыре месяца жалованья.

— Где лежали?

— В конторке, в нижнем ящике. Не спрятаны. Просто лежали.

Ремизов подошёл к конторке.

Она была старая, дешёвая, с откидной доской, и внутри был тот порядок, какой бывает у человека, работающего с бумагами каждый день.

И книга.

Небольшая, в клеёнчатой обложке, разграфлённая от руки. На первом листе: «Требы. Ведёт чародей второй ступени Верещага Е. С.».

Ремизов перелистал.

«Обвод годовой, Свечной взвоз, 8. Сорок рублей».

Он остановился на этой строке дольше, чем нужно, и пошёл дальше.

«Печать на колодец, Гончарная. Четыре рубля».

«Зарок единичный, купец Ошанин. Пятнадцать рублей».

Он перевернул к концу.

За последний год записи переменились: их стало меньше по числу и много больше по суммам, и почти все были одного рода.

«Свидетельство последнего часа. Двадцать пять рублей».

«Свидетельство последнего часа. Двадцать пять рублей».

«Свидетельство последнего часа. Тридцать рублей».

За четырнадцать месяцев — тридцать одно.

— Обряд четвёртого разряда, — сказал чародей Стрига. — Свидетельство последнего часа. Древний, почтенный и совершенно бесспорный.

Стрига был новый гильдейский связной при управе, присланный вместо Милавы Ратмировны в апреле. Ему было двадцать девять, он был аккуратен, отвечал